Я объясню про эту афишу немного ниже в данном письме, поскольку, как я себе представляю, тебе должно быть интересно, как вообще могла случиться эта дерзкая высокоидейная лекция. Хотя для начала должна сообщить тебе, что съемки нашего фильма отменены, поэтому если ты планировал сыграть домовладельца, забудь об этом. В сущности, у нас возникли трудности с фондами. Из папаши я не смогла выдоить больше ни единой драхмы, поэтому Леола, моя гарлемская находка, стала очень враждебно относиться к вопросу жалованья (или его отсутствия) и, в конечном итоге, обронила одну-другую реплику, которые, на мой взгляд, прозвучали слегка антисемитски. Кому нужна девушка, недостаточно преданная общему делу и не согласная бесплатно участвовать в проекте, принесшем бы благо всей ее расе? Шмуэль решил стать лесным объездчиком в Монтане, поскольку планирует ставить драматическую аллегорию, действие которой происходит в темных чащобах (Невежество и Обычай), и ему хочется лучше прочувствовать лес. Насколько я знаю Шмуэля, его затея стать объездчиком с треском провалится, однако аллегория, я уверена, будет вызывающей и противоречивой, преисполненной нелицеприятных истин. Пожелаем ему удачи. Он фантастичен.
Возвращаясь к лекции. Наконец-то я, кажется, обретаю платформу для своей философии и т.д. все это случилось странным образом. Несколько недель назад я оказалась на вечеринке, которую одни мои друзья устраивали в честь такого очень настоящего паренька, только-только из Израиля. Он был невероятен. Я не шучу.
Игнациус испустил чуточку райского газа.
Несколько часов подряд он пел те народные песни, что выучил там; по-настоящему значимые песни, которые лишь подтвердили мою теорию, что музыка должна, в основе своей, быть инструментом социального протеста и самовыражения. Он продержал нас в этой квартире много часов — мы слушали и просили еще. Позже мы все начали говорить — на многих уровнях, — и я высказала ему все, что было у меня на уме.
— Хо-хм, — неистово зевнул Игнациус.
Он ответил: «Зачем ты таишь это все в себе, Мирна? Почему бы не оповестить об этом мир?» Я рассказала ему, что часто выступала в дискуссионных клубах и в моей группе групповой терапии. И еще рассказала об этих своих письмах редактору, которые печатались в «Новой Демократии», «Человеке и Массах» и «Ну!».
— Вылезай сейчас же из ванной, мальчик! — донесся из-за двери материнский вопль.
— Чего ради? — спросил он. — Вам нужно ею воспользоваться?
— Нет.
— Тогда уходите, пожалуйста.
— Ты сидишь там уже слишком долго.
— Прошу вас! Я пытаюсь читать письмо.
— Письмо? Кто это написал тебе письмо?
— Мой дорогой друг Мирна Минкофф.
— Ты же последний раз говорил, из-за нее тебя из «Штанов Леви» уволили.
— Так и есть. Тем не менее, возможно, это оказалось замаскированной услугой. Моя новая работа может оказаться довольно приятственной.
