Ему не хотилось саботировать свое открытие изъятием из тумбочки какого-либо предмета. Лана Ли, с ее ястребиным взором и нюхом ищейки сразу это заметит. Он секунду поразмыслил, а потом взял из кассы карандашик и, пробегая рукой по торцам пакетов, как можно миниатюрнее написал на каждом адрес бара «Ночь Утех». Точно записка в бутылке, адрес этот мог бы принести ему какой-нибудь ответ — быть может, от настоящего и профессионального саботажника. Адрес на пакете, завернутом в простую коричневую бумагу, приносит такой же вред, как и отпечатки пальцев на пистолете, подумал Джоунз. Такого на нем быть не должно. Он тщательно сложил пакеты на место, подровняв стопку до ее первоначальной симметрии. Затем вернул карандашик в кассу и допил воду. Присмотрелся к дверце и решил, что приоткрыта она примерно с тем же углом, как и в начале, когда он ее заметил.
Он вышел из-за стойки и возобновил бессистемные движения метлой как раз вовремя — Лана, Дарлина и какаду ворвались внутрь маленькой неуправляемой толпой. Орхидея Дарлины болталась возле уха, несколько оставшихся перьев попугая стояли торчком. Лана Ли, однако, по-прежнему выглядела ухоженной, словно какой-то циклон чудесным образом пощадил только ее.
— Ладно, Дарлина, — сказала она, хватая танцовщицу за плечи. — Что ты должна, к чертовой матери, сказать?
— В-во! Рижисор точно понимает чужое горе. Ежли будешь большое кино сымать, в нем половина народу перед
— Заткнись и марш на пол, — скомандовала Лана Джоунзу и немного потрясла Дарлину. — Теперь скажи правильно, дурища.
Дарлина безнадежно вздохнула и ответила:
— Сто кавалеров наебала было, дорогуша, но честь моя осталась незанятой.
Патрульный Манкузо оперся о стол сержанта и просипел:
— Бы додды убдадь бедя ид эдой убоддой. Я де богу бодьде дыдадь.
— Что? — Сержант взглянул на изнуренную фигуру перед собой, на слезящиеся розовые глаза за бифокальными линзами очков и сухие губы, проглядывавшие сквозь седую козлиную бородку. — Что с тобой такое, Манкузо? Почему ты не можешь стоять прямо и гордо, как подобает мужчине? Простудился? Служащие сил полиции не простужаются. Служащие сил полиции
Патрульный Манкузо кашлянул мокротой в бородку.
— Ты еще никого не задержал на этой автостанции. Помнишь, что я тебе сказал? Ты остаешься там, покуда кого-нибудь мне не приведешь.
— У бедя бдеббодия.
— Прими таблетки от кашля. А теперь иди отсюда и приведи мне кого-нибудь.
— Боя дёдужга гобогид, ждо едди я буду зидедь б эдой убоддой, до убду.
— Твоя тётушка? Такой взрослый мужчина, как ты, — и слушаешься какую-то тётушку? Господи боже ж мой. С какими людьми ты якшаешься, Манкузо? Старушки, которые в одиночестве ходят на стриптиз, тётушки. Ты, наверное, записался в кружок кройки и шитья или типа того.
Патрульный Манкузо, шмыгая носом, кивнул.
— Я боддадаюдь. Я бдибеду бам гобо-дибудь.
— И хватит на мне виснуть, — завопил сержант. — Мне только твоего насморка не хватало. Встань ровно. Пошел отсюда. Прими какие-нибудь пилюли и апельсинового соку выпей. Х-хос-споди.
— Я бам гобо-дибудь бдибеду, — пропыхтел Манкузо, на сей раз еще неубедительнее, чем вначале. Затем он отчалил — в своем новом костюме. Такова была последняя практическая шутка сержанта: Манкузо изображал Санта-Клауса с бейсбольной кепкой на голове.
Игнациус игнорировал грохот материнских кулаков в свою дверь и вопли из прихожей по поводу тех пятидесяти центов жалованья, которые он принес домой после целого дня работы. Смахнув со стола блокноты «Великий Вождь», мячик йо-йо и резиновую перчатку, он открыл «Дневник» и начал писать:
Любезный Читатель,
Хорошая книга — драгоценный источник жизненной силы выдающегося разума, сохраненный от забвения и бережно сберегаемый, чтобы разум этот мог жить после смерти.
— Мильтон
