Извращенный (и, я подозреваю, довольно опасный) ум Клайда разработал еще один способ умаления моего довольно-таки неуязвимого существа. Сначала я полагал, что обрел в этом царе сосисок и мясном магнате заменителя отца. Однако его злоба и зависть ко мне возрастают с каждым днем; вне всякого сомнения, однажды они окончательно овладеют им и погубят остатки его разума. Величие моего телесного строения, сложность моего мировоззрения, порядочность и вкус, подразумеваемые всей моей манерой держаться, изящество, с коим я функционирую в трясинах сегодняшнего мира, — все это одновременно повергает Клайда в смятение и изумляет его. Ныне он отослал меня работать во Французский Квартал — район, служащий пристанищем для всех пороков, которые человек только мог измыслить в своих широчайших помрачениях рассудка, включая, как я мог бы себе вообразить, несколько современных вариаций, ставших возможными только благодаря чудесам науки. Квартал в чем-то похож, как я себе представляю, на Сохо и определенные районы Северной Африки. Вместе с тем, население Французского Квартала, благословенное американской «настырностью» и «смекалкой», в настоящий момент, вероятно, изо всех сил старается сравняться и превзойти в разнообразии и изобретательности те утехи, которыми наслаждаются жители иных мировых регионов человеческой деградации.
Ясно, что район, подобный Французскому Кварталу, не является надлежащей средой для ведущего правильный образ жизни, непорочного, рассудительного и впечатлительного юного Рабочего Парнишки. Разве Эдисону, Форду или Рокфеллеру приходилось идти наперекор таким обстоятельствам?
Злобный разум Клайда, однако, не остановился на столь простом унижении. Поскольку подразумевается, что я имею дело с тем, что Клайд называет «туристическими делами», я был наряжен в некое убранство.
(Если судить по первым клиентам, которые подходили ко мне в тот, самый первый, день на новом маршруте, «туристы» представляются мне теми же самыми лицами без определенных занятий, которым я продавал в деловом районе. В керосиновом угаре, они, вне всякого сомнения, просто забрели, спотыкаясь, в Квартал и единственно в силу этого, по сенильному представлению Клайда, могут квалифицироваться как «туристы». Интересно, у Клайда вообще была когда-либо возможность видеть тех дегенератов, хронических неудачников и бродяг, которые покупают и, очевидно, кормятся «райскими» продуктами? Между остальными киоскерами — совершенно сломленными жизнью и недужными скитальцами, чьи имена звучат примерно как «Кореш», «Старик», «Приятель», «Длинный», «Кабан» и «Чувак» — и моими клиентами я, очевидно, пойман в капкан чистилища заблудших душ. Тем не менее, тот простой факт, что в наш век все они потерпели сокрушительный провал, поистине сообщает им некое свойство духовности. Кто знает, возможно, они, эти втоптанные в грязь бедолаги, могут оказаться святыми нынешней эры: прекрасно сломанные жизнью старые негры с бронзовыми глазами; загубленные бродяги с пустошей Техаса и Оклахомы; разоренные сезонники, взыскующие пристанища в кишащих грызунами городских трущобах.)
(Тем не менее, я надеюсь, что в своем старческом слабоумии мне не придется полагаться на «горячие собаки» как на источник пропитания. Продажей моих трудов можно будет извлечь какую-то выгоду. При нужде можно будет обратиться к лекционным гастролям, следуя по пятам за ужасной М.Минкофф, чьи преступления против вкуса и пристойности уже были описаны для вас, любезные читатели, в деталях, — для того, чтобы расчистить валуны невежества и бесстыдства, к тому времени уже рассеянные ею по различным лекционным аудиториям страны. Возможно, тем не менее, что и в ее первой аудитории найдется человек достаточно добродетельный, чтобы стащить ее с кафедры и немного отхлестать бичом по эрогенным зонам. Невзирая на все те духовные качества, которыми могут обладать трущобы, они определенно не отвечают никаким стандартам в области физического комфорта, и я серьезно сомневаюсь, сможет ли мое значительное и хорошо сформированное телосложение легко адаптироваться к проведению ночей на голой земле в переулках. Я бы несомненно предпочел держаться поближе к садово-парковым скамейкам. Следовательно, сами мои размеры могут служить гарантией против того, чтобы опускаться слишком низко в рамках структуры нашей цивилизации.[50] Лично я пришел к выводу, что недостаток питания и удобств отнюдь не облагораживает дух, а, скорее, порождает в человеческой душе одну лишь тревожность и направляет все лучшие импульсы индивида только на то, чтобы добыть себе какое-либо пропитание. Несмотря даже на то, что я в самом деле веду Богатую Внутреннюю Жизнь, мне еще необходимы хоть какая-то еда и удобства.)
