— Потому что если ты едешь, чтобы попытаться убедить этого человека вернуться... Нельзя заставить человека сделать то, чего он не хочет, Сидония. Если он не хочет быть здесь с тобой, значит, ехать на другой конец света, чтобы убедить его вернуться, неправильно. — Ее голос был чужим, осуждающим, и говорила она громче обычного. — Не правильнее ли будет просто продолжать жить своей жизнью? Бесполезно переубеждать мужчину, который уже принял решение. Я это знаю.
— Но с ним что-то случилось, миссис Барлоу. Мне нужно сказать ему... Мне нужно... — Я замолчала, не зная, как продолжить. — Мне просто нужно поехать и поговорить с ним, миссис Барлоу.
— Что с ним произошло?
Я пригладила волосы.
— Произошло кое-что непредвиденное. С его семьей.
— Но... почему ты не поговорила с ним, когда он был еще здесь? В конце концов, можно же позвонить ему! Везде есть телефоны, где бы он ни был, не так ли? Я не понимаю тебя, Сидония.
Конечно, она меня не понимала. Я и представить не могла, что миссис Барлоу когда-нибудь испытывала к мистеру Барлоу те же чувства, что и я к Этьену. Или если она и чувствовала нечто подобное, то очень давно и уже не помнит, как это было.
— Миссис Барлоу, пожалуйста! Мне необходимо ехать.
— Значит, ты едешь во Францию?
Я кивнула. Это было не совсем правдой. Да, сначала я направлялась в Марсель. Но я понимала, что мне нельзя говорить ей слишком много. Если я скажу, что еду в Марокко, она спросит, зачем я туда еду. Затем мне придется рассказать ей о письме от женщины по имени Манон.
Вдруг мои губы и подбородок затряслись. Я закрыла рот рукой и отвернулась.
— Кроме того, нужно учитывать твое... положение.
Я снова повернулась к ней.
Она кивком указала на мой живот.
Я отняла руку от рта.
— Откуда вы знаете?
Она склонила голову набок.
— Женщина заметит признаки этого, если присмотрится. К тому же в скором времени это станет видно всем. Скажи, как ты будешь путешествовать, одинокая женщина без кольца на пальце и с животом, будто размахивая перед всеми флагом? Хочешь, чтобы люди осуждали тебя?
Миссис Барлоу никогда раньше так со мной не разговаривала. Я прочистила горло.
— Меня не волнует, что другие думают обо мне. Вы знаете это. Меня никогда это не волновало.
Она опустила глаза, совсем ненадолго.
— Возможно, было бы лучше, если бы тебя это волновало, Сидония. Возможно, тогда ты не оказалась бы в таком положении. Боже мой! Если бы твоя мама видела, что ты приводила в дом мужчину, завела интрижку...
— Теперь уже бесполезно ругать меня, миссис Барлоу. — Я заговорила на повышенных тонах, как и она. — Моя мама давно умерла. А это не ваше дело.
Миссис Барлоу отшатнулась от меня, как будто я дала ей пощечину, и я знала, что сделала ей больно. Но я злилась на нее, потому что она сказала правду.
— Извините, миссис Барлоу, — быстро сказала я. — Вы всегда были так добры к нам. Ко мне. — Мне не хотелось вспоминать о том, что я не платила мистеру Барлоу за аренду несколько месяцев после смерти отца, ведь я не знала, известно ли об этом миссис Барлоу. — Это просто потому, что я... я люблю его, миссис Барлоу. И он тоже любит меня. Я это знаю.
Тогда миссис Барлоу обняла меня.
— Они всегда действуют осмотрительно, когда чего-то хотят, Сидония. — Она вздохнула, и я наклонилась к ней. — Ты так мало знаешь жизнь, моя девочка, — сказала она. — И мужчин. Я понимала, что одна проблема переросла в другую. Я понимала это, Сидония, но ты так скорбела по своему отцу, что я подумала: ну что ж, Нора, пусть девочка немного развеется.
Она отошла от меня.
— Но удовольствия не бывает без боли, Сидония. Нет удовольствия без боли, — повторила она. — И это так же естественно, как и морозы зимой.
За день до своего отъезда я зашла в сарай. Старая «Модел Ти» все еще находилась там, накрытая плотным брезентом. Я стянула его и провела рукой по капоту, но в салон не забралась. Я вспомнила, как отец сидел в ней и курил трубку. Я вспомнила маму, сидящую в кухне за столом перед швейной машинкой. Я вспомнила о том, каким тоном Этьен произнес
И тогда я снова натянула брезент на машину.
Я пошла к пруду, чтобы в последний раз взглянуть на него. Была первая неделя марта, день выдался теплый, повсюду слышалась капель. Лед посредине пруда стал тоньше, а у берега совсем растаял. Слабый ветерок поднимал на воде красивые маленькие гребни, которые, как тоненькие язычки, надвигались на землю. Свет переливался на воде, ощущался запах весны и свежести, и казалось, что это начало новой жизни.
Я положила руки на живот, еще совсем небольшой.
Мне пришлось остаться на ночь в Марселе: корабль в Танжер отплывал на следующий день ближе к вечеру. Я была совершенно измотана неделей плаванья из Нью-Йорка, хотя почти ничего не делала, только лежала на своей узкой кровати и дважды в день гуляла одна по палубе. В порту я безучастно смотрела, как грузят мои вещи в такси, а потом мы ехали по городу к отелю, который мне порекомендовали на корабле.
В отеле портье попросила меня назвать свое имя, я замялась, но потом сказала:
— Мадам Дювергер.
