Я поднялась, держась за раковину, набрала в ванну воды и искупалась. Потом надела свежую ночную рубашку, выбросив грязную в мусорную корзину. Я была слишком слабой, чтобы смыть кровь и отмершие ткани с полотенец, поэтому оставила их в воде в ванной, а потом вернулась в постель. Я лежала, уже не в состоянии плакать.
Я держалась за живот; трудно было принять то, что эта крупица жизни, которую зачали мы с Этьеном, исчезла.
Я понимала, что нахожусь в шоковом состоянии; я не могла думать ни о чем другом, кроме как о смерти этого маленького создания. Помню, что в какой-то момент я сложила вместе ладони и стала молиться за его душу. Я не знаю, сколько прошло времени, но когда снова послышался звон ведра в холле, а затем стук в мою дверь, я отозвалась.
— Пожалуйста, — сказала я так громко, как только могла, — попросите мадам Буиссон прийти в мою комнату. Пусть она придет. Я больна.
Когда она пришла, отперла дверь и остановилась на пороге, глядя на меня оттуда, я призналась ей, что ночью мне было плохо и что мне нужен врач. Я с трудом села на узкой кровати — одеяло сбилось и громоздилось поверх моих ног.
Она кивнула; ее лицо не выражало никаких эмоций, как и вчера, но когда ее взгляд метнулся в сторону открытой двери ванной, я заметила, как от резкого вдоха поднялась ее грудь. Я проследила за ее взглядом. Одно из окровавленных полотенец было оставлено мной на полу. Она подошла к ванной и заглянула туда, затем с громким стуком закрыла дверь. Она снова пристально посмотрела на меня, едва заметно покачала головой и ушла.
Думаю, я заснула, поскольку мне показалось, что прошло совсем немного времени до ее возвращения с мужчиной средних лет с густыми усами и слишком набриолиненными волосами. В руках он держал черную сумку; я заметила, что кожа на его пальцах потрескалась.
— Мадемуазель О'Шиа, — произнесла мадам Буиссон, а потом добавила: — Американка, только что приехала, — таким тоном, как будто она вдыхала какой-то неприятный запах.
Врач кивнул мне. Итак, портье теперь называла меня именем из паспорта, с ударением на слове «мадемуазель». Она осталась в комнате и стояла у двери, скрестив руки на животе.
Врач спросил ее — интересно, почему он не говорил со мной? — по какой причине его вызвали. Женщина пояснила очень тихим голосом, что ночью я потеряла много крови. Она сказала
— А-а, — протянул врач, взглянув на меня. —
— Скорее всего. Все указывает на то, что это был выкидыш, доктор, — сказала женщина; у меня создалось впечатление, что она получала непонятное удовольствие, отвечая на его вопросы.
Затем он спросил портье, что я делаю в Марселе, и она сказала ему, что я здесь проездом и направляюсь в Танжер.
Он снова посмотрел на меня и покачал головой.
— И она калека, — сказала женщина, глядя на меня через плечо доктора.
Я была слишком слаба, слишком смущена, чтобы остро воспринимать ее бессердечие.
Доктор покачал головой.
— Ну что ж. Ясно как день, что ей не следует отправляться в такое опасное место. И чтобы оправиться, ей понадобится какое-то время. Скажите ей, пусть возвращается в Америку, как только сможет.
— Господин доктор, — заговорила я по-французски, — я все понимаю. Пожалуйста, говорите со мной.
Его щеки покрылись пятнами, но он быстро взял себя в руки, прочистил горло и поправил свои безукоризненные лацканы.
— Извините. — Он взглянул на мадам Буиссон. — Я не знал, что вы говорите по-французски.
Я откинула со лба свои спутанные волосы.
— Я должна ехать. В Северную Африку, — сказала я. — Я должна добраться до Танжера как можно скорее. Как вы думаете, когда я смогу продолжить путь?
— О, мадемуазель! — воскликнул он. — Я не рекомендую вам совершать поездку сейчас. У вас есть друзья в Марселе или, может быть, где-нибудь во Франции, у кого вы могли бы остановиться ненадолго, пока ваше тело окрепнет?
Я покачала головой.
— Нет. Мне нужно ехать. — Я попыталась произнести это твердо, но голос отказывался меня слушаться. Он был слабым, мои губы дрожали.
