— Афанасий, слушай. А может, всех-то не вести к нам, можно только раненых забрать, а эти пускай уматывают?
— А струг впятером сдюжите на вёслах-то?
— Нет, конечно…
— Тот-то и оно.
— А ведь если они на вёслах пойдут — то потом сюда ещё казаков приведут.
— Петя, так то твоё дело, ты ужо сам думать должон. Как хошь, так и делай.
Карпинский осуждающе наблюдал, как хмелёвцы деловито стаскивали всё имущество красноярских казачков в одну кучу, а Хлемёв с блеском в глазах сортировал бочонки с порохом, свинцом, одежду, запасы пищи. Пётр попрощался с Афанасием и оглядев своих товарищей и чужих казаков, бросил, — Ладно, собираемся.
Раненые, по большей части, были основательно обожжены, несколько казаков с ранениями от пищальной дроби, пара человек с переломами. Казаки оказались с гонором, поэтому Карпинскому пришлось, театрально вздохнув, без эмоций шмальнуть очередью у ног сгрудившихся пленников. Вид работы АК, выбивающего земляные фонтанчики у своих собственных сапог вызвал вдруг у казаков острое желание слушать то, что говорит этот парень. Соорудив шины на сломанные конечности, раненых, за растянутые полы одежды, осторожно подняли на струг и уложили на корме, поверх настеленных шкур и тряпья. Зашли за зерном, овощной рассадой и поросятами в зимовье и кораблик взял курс на Белую Речку.
Пленённые казаки гребли молча, хмуро озираясь по сторонам и, видимо, соображая, к кому они попали. Наконец, один из них не выдержал.
— А вы с какого острога будете?
Державшие их на прицеле морпехи молчали. — А воевода кто у вас?
— Помолчите, мужики, честное слово, не до вас, — ответил Коломейцев, безуспешно пытаясь настроить окончательно сдохшую пару дней назад рацию.
— Да брось ты её, Ваня — батарея крякнула.
Иван, хмыкнув, раздражённо прикрыл её брезентом. Похоже, это была последняя батарея, заряженная от генератора. Топлива оставалось лишь одна двадцатипятилитровая канистра. И всё, блага цивилизации потихоньку кончались. Привычные к гребле казаки тянули лодку гораздо быстрее, чем морпехи, поэтому дозорный холм на излучине реки показался гораздо быстрее, чем предполагал Карпинский. Тунгус же, за время проведённое в пути был занят вычёрпыванием воды, которую пускал прохудившийся борт.
Помахав руками в ответ на приветствие с холма, Пётр отметил, что морпехов и тунгусов в устье их речки собралось что-то слишком много, человек восемь тут было точно — похоже, двойная смена дежурила. Значит, ночной бой и их не прошёл стороной. Горя от нетерпения узнать, что тут было и чем вызвана увеличенная охрана устья, Карпинский ритмично выстукивал пальцами по прикладу.
А у причала его ждал сюрприз — стоял струг, с собранным белым парусом, а это значит, что ночное видение на Ангаре — силуэт растворяющегося в чёрном покрывале ночи светлого пятна паруса, ему не привиделся!
— Женька! Чья лодка стоит? — Ещё стоя на носу причаливающего струга, прокричал Лопахину Карпинский. В душе он боялся того, что пожаловали казаки Хрипунова, а охрана их пропустила, но также и понимал, что это невозможный сценарий — кто пустит в посёлок кучу вооружённых мужиков. Значит… Что он молчит-то?
Пётр спрыгнул на причал и подошёл к Лопахину, который высматривал казаков на прибывшем струге. Карпинский подошёл вплотную к морпеху, вопросительно кивнув головой на стоящий у причала струг.
— Казаки Хрипунова?
— Какой там Хрипунов, тут Вячеслав чуть с ума не сошёл! Новгородцы прибыли, а старший у них ранен тяжело. Нас собирали по группам — политику партии разъясняли. Так что, Петя, ты теперь тоже новгородец. Мне проще всего — я хоть с Новгородской области. Мои Боровичи с пятнадцатого века стоят, — зашипел, озираясь на бородачей Лопахин.
— А ты-то сам кого притащил, что это за опалённые бороды сидят? И откуда такое плавсредство?
Женька лыбился, наматывая канат на столбик причала.
— Погоди, почему мы новгородцы, что за бред?
— А-а, с Васькой своим пообщайся — он тебе всё и объяснит, у меня всё равно не получится.
— Беги за медиками и носилки надо — тут у меня раненых семеро. Я тут пока выгружаться
— Эй, мужики, давай выгружай струг!
