И друзей — надеюсь, даже Леву Гуревича, хоть он и тот еще поц. Анур должен был давно уже передать от меня привет. Так что, может быть, и они сегодня оторвутся от дел, и вспомнят, точнее говоря, понадеются, что где-то, живой и здоровый, сидит и ест торт Марк Травин.
И что интересно, мне было ни капельки не тоскливо, наоборот, какая-то уверенность возникла — все у меня получится. Кот, кстати, судя по его довольной мордахе, тоже так считал.
Я специально интересовался, существует ли в славянских княжествах, да и в других местах День дурака. Самым остроумным был ответ, что мой день — круглый год. Ну другого я от библиотекаря и не ожидал. А на встречный вопрос, где же такое празднуют, отвечал стандартно — в Пограничье.
Вместо этого у них тут тоже что-то отмечают — на это земля русская, видимо, во всех мирах богата. В пять утра ко мне заявился управляющий, который с совершенно серьезным видом собственноручно смел снег с крыльца моего флигелька, вбил гвоздь прямо в дверь и повесил на нем крохотные лапти. И еще бутылку молока оставил. Пока я офигевал, Шуш, выскочив на улицу, положил в лапотки по серебряной рыси, и монету в десять рысей управляющему отдал. В подробности вдаваться я не стал — каждый сходит с ума по своему, вот разбуди меня раньше в это время, убил бы. А так — заставил своего Санчо кофе варить.
Первое утро апреля встретило меня ручьями, пробивавшими путь сквозь остатки снега и льда на дороге, ярким весенним солнышком, ощутимо припекавшим, когда я шел к своей повозке, и новой рабочей неделей.
Новогодние события потихоньку теряли свою остроту, работа княжеских служб вошла в прежний режим, даже Розумовский не так подозрительно осматривал меня каждый раз, как встречал в коридорах нашей рейхсканцелярии. Вот и сегодня он даже попытался мне улыбнуться, вышло откровенно плохо и натянуто. Дружеских обьятий не случилось, да и торопился я — к высшему начальству.
— Ну что у тебя? — Росошьев как всегда был чем-то занят. — В Смоленск собрался?
— Да, — не стал отнекиваться. Не скроешь от него ничего.
— Езжай, — неожиданно легко разрешил боярин. — Вот в сатурнов день и езжай. Десяти дней хватит? Да чего там, если даже подольше задержишься, не торопись. Но чтобы к Живиному дню был тут.
— Лаврентий Некрасович, — осторожно поинтересовался я. — А может, ну ее, эту службу? Серьезных дел мне не доверяют, со всеми жилинскими потаскушками я уже познакомился, книг начитался на всю жизнь вперед, да и Сила говорит, что заниматься со мной дальше — только портить.
Не то чтобы я проникся и усвоил, и на то, что другие смеются — наплевать, но все равно, нехорошо так с ценными кадрами обращаться.
— Ну ты наглец, — Росошьев развеселился даже, — смотри какой, самые сливки с работы снял — по бабам походил, да-да, знаю, и от семьи Карауловых, кстати, жалоба на тебя. Книжек начитался, у нашего колдуна секреты повыведывал. Считай, тебе от службы твоей только прибыток. А службе что?
— Так ведь герой я, деревеньку нашел вот, за княжество наше удельное пострадал.
— Ага, — боярин хмыкнул, — ты бы знал, каких трудов мне стоило отговорить князя нашего тебе эту деревеньку вручить в качестве награды. Сейчас бы сидел там безвылазно, с мужиками местными, крепостицу восстанавливал за свой счет. А так только золотом отделался.
— Большое спасибо, помню и ценю, — искренне сказал я. Пятьсот золотых от князя лишними не были, а деревенька мне не сдалась вообще. Пятую часть, правда, Росошьеву пришлось отдать, и проставиться на службе, но за такое не жалко.
— А по делам, Марк, должен понимать — пока мы эту всю шайку не раскрутим, что-то серьезное тебе поручать не с руки. Я мог бы и сейчас с тебя колечко снять, но договор есть договор. Иначе и другим на уступки пойти придется, а это неправильно. И что всерьез тебя воспринимать не хотят канцелярские — тоже хорошо, к обиженным всякая пена тянется, только успевай ее поварешкой снимать.
И тут я полностью согласился. Помню свою жизнь на директорских хлебах, только подчиненным слабину дай, сядут на шею и ножки свесят. И пострадавшие от чистки были, троих сдать пришлось, ну да при жизни своей они людишки были так себе, не жалко.
— Так что езжай, я слыхал, князь Смоленский твое дело решать будет вскоре, осмотришься пока, к родичам своим наведаешься. Ратибор Всеволодович, княжич Фоминский, спрашивал о тебе.
— Понял, — кивнул я.
— Вот и хорошо. Если своим ходом поедешь — скатертью дорога, глядишь, к Смарглову дню и доберешься. Порталом решишь идти — это к Епанчину, цену он тебе назовет.
