— А если он урод, но Энн этого не осознает, они полюбят друг друга, поженятся, у них родятся некрасивые дети? Я ее сестра, и мой долг — предотвратить подобное.
Он закатывает глаза, как будто не верит мне.
— Как бы там ни было, пошли в магазин. Я хочу свою шоколадку.
Я поспешно приглаживаю спереди футболку, прячу за ухо прядь волос, еще раз глубоко вздыхаю и натягиваю фальшивую уверенную улыбку на лицо.
— Вот и отлично. Но ты идешь первым.
— Прекрасно, и пойду. Есть хочется.
— Ты вернулся, — слышу я слова парня, когда входит Кейд. — А я уж было подумал, что ты просто шпионил за мной.
Еще один вздох — и я шагаю внутрь, переступая порог, встряхиваю головой.
На лице Тэннера удивление. Он тут же переводит взгляд на Кейда:
— А где твоя сестра?
— Энн осталась дома.
— Я тоже сестра Кейда, — между сердцебиениями выдавливаю я. Он ТАКОЙ красавчик! Когда он смотрит на меня, не могу сдержаться и глупо хихикаю.
— Вот как… — в голосе Тэннера звучит разочарование. — А она придет?
— По-моему, она хотела посмотреть телевизор.
— Вот как… А она привет не передавала?
— Нет. Она вообще о тебе не вспоминала. — По крайней мере, отчасти это правда. — А ты кто?
— Облом! — произносит он себе под нос и пожимает плечами. — Ой… меня зовут Тэннер. Чего-нибудь хотите, ребята?
Кейд за две секунды выбирает себе шоколадку. Я пять минут хожу кругами по магазину, время от времени спрашиваю мнение Тэннера о тех или других конфетах. В конце концов я выбираю, и мы уходим. Не то чтобы я хотела уйти, но задерживаться дольше было бы странно.
— И к чему все это? — спрашивает Кейд, как только мы оказываемся на улице. — Почему ты просто не сказала, что Энн не захотела идти гулять?
— Разве она не говорила, что он просто парень из кондитерской? Он совершенно ее не интересует.
— Да, но… Мне показалось, ты сказала, что, по-твоему, Энн считает, что он симпатичный?
— Неужели? Что ж, это не так, не волнуйся.
— Тебя больше не тревожит вопрос некрасивых детей?
— Что-что?
— Если он некрасивый, они могут полюбить друг друга, у них родятся страшные дети. Сама так сказала.
— Да, но… понимаешь… по-моему, волноваться нам не о чем. Он явно ей не подходит.
Кейд останавливается:
— Откуда ты знаешь? Вы ведь перебросились всего парой слов?
— К-с-ти, я очень хорошо разбираюсь в таких вещах.
— Тогда кому он подходит?
Я улыбаюсь, мысленно представляя себе Тэннера, и отвечаю:
— Мне. — Через долю секунды я прихожу в себя и замираю, сердито глядя на Кейда, как на заклятого врага. — Но если ты об этом кому-нибудь скажешь — я имею в виду, хоть одной живой душе, — пожалеешь. Зарубил себе на носу, пират?
— Это подло.
— Именно поэтому ты никому не расскажешь, куда мы ходили.
Когда мы возвращаемся домой, Кейд тут же летит наверх, в спальню. Я следую за ним в свою комнату, где на кровати с карандашом в руках лежит Энн.
Кейд смотрит то на Энн, то на меня, вероятно, решая, говорить ей или нет о Тэннере. Я одариваю его самым грозным взглядом и молюсь.
Энн присаживается на край постели:
— У вас, ребята, такой вид, как будто вы что-то затеяли.
— Нет, — поспешно возражаю я. — Так… прогулялись.
Она смотрит на меня подозрительно, потом поворачивается к брату:
— Кейд! Вы сделали что-то плохое?
— Не я, — тут же отвечает Кейд.
— И не я.
Энн пару раз переводит взгляд с меня на Кейда и обратно, потом опять ложится:
— А ладно! Мне все равно. Хватит с меня.
Ее слова застают меня врасплох.
— И что это означает?
Энн тыкает пальцем в верхнюю койку, проводит по одному из нарисованных чернилами сердечек. Секунду молчит, потом отвечает:
— Я просто… смотрела на эти сердца. Их сейчас семь. Сначала я хотела рисовать по одному сердцу каждый день, пока не получу новое сердце. Но чем больше раздумываю над этим, тем больше понимаю, что с таким же успехом могу считать дни перед смертью.
— Не говори так! — тут же возражает Кейд. — Энн, с твоим сердцем все будет хорошо. Оно будет биться, пока ты не получишь новое.
— Да ладно! Мне все равно.
— Я маме расскажу, что ты такое говоришь, — предупреждаю я сестру.
Она полуоборачивается ко мне:
— Мамы пока нет дома. И кроме того, что ты ей скажешь? Что у меня больное сердце? Давай, беги говори. Она, как никто другой, понимает возможные последствия.
— Значит, все это время ты просто старательно притворялась? А теперь сдаешься?
— Нет, я просто реально смотрю на жизнь. Я устала от того, что не могу просто жить. Я не хочу умирать и уж точно не сдаюсь, но я смирилась с тем, что моя жизнь, вполне вероятно, будет очень короткой — по крайней мере, короче, чем у большинства людей, поэтому мне нельзя бесцельно терять время. — Она замолкает. — Кроме того, никто из нас вечно жить не будет. Черт, может быть, это наш последний разговор — откуда нам знать? На наш дом прямо сейчас может упасть метеорит, и мы все сгорим.
— Это и называется — сдаться, — возражаю я. — Все расскажу маме.
