Пока Шейман-младший удалялся по улице, Александр Павлович оставался на месте, пытаясь решить, следовать за юношей или же навестить госпожу Савельеву. И хорошо, что замешкался. Из арки дома на другой стороне Садовой появилась скрюченная глаголем фигура в широкополой шляпе, замерла, вглядываясь в темноту, в которой только что скрылся молодой Лейб, просеменила через улицу и тоже нацелилась на дверь цветочной лавки. Ицхак Эфраимович собственной персоной!
– Что за собачья свадьба? – пробормотал Свиридов, опять засекая время и в очередной раз радуясь своему недавнему приобретению – наручным часам со светящимися радиевыми стрелками.
Старший Шейман не провел внутри и трех минут – дверь распахнулась, и в освещенный длинный прямоугольник буквально вывалился простоволосый ювелир. Шляпа вылетела следом, сопровождаемая яростным криком цветочницы:
– И чтоб больше даже за дверную ручку не брался, чурбан старый! Сначала патлы твои повыдираю, а потом городового кликну! Указывать он мне тут будет, как жизнь проживать! Уяснил?!
Но пружина притянула дверь обратно, избавив несчастного еврея от необходимости отвечать на последний вопрос. Что-то бормоча, он наклонился за шляпой, поднял ее и, даже не отряхнув, с яростью нахлобучил на блестевшую в электрическом свете плешь – и смачно плюнул прямо на дверное стекло. И тут же, будто сам испугался содеянного, чуть не бегом припустил в ту сторону, куда несколькими минутами ранее удалился его старший сын.
Александр Павлович сплюнул на тротуар вконец размокшую и так и не зажженную папиросу, достал новую, закурил. Вполне могло статься, что увиденное только что Свиридовым никакого касательства к полумиллионному ограблению не имело, но Александр Павлович не любил непонятных совпадений. И служба его состояла именно в том, чтобы всякие неясности прояснять, хотя бы они и всего лишь косвенно касались основного дела. Решительно кивнув собственным мыслям, Свиридов отбросил папиросу. Та рассыпалась искрами, спугнув в темном углу какую-то живность – то ли кошку, то ли крысу. Александр Павлович поежился, направился к одиноко светящейся двери, но сделал лишь пару шагов, как та снова открылась, и послышался женский голос, но теперь уже другой, более юный, правда, тоже с недобрыми интонациями:
– Мама, я все равно пойду, и вы меня не удержите! У меня даже законное право уже есть вас не слушать! Слава богу, уже не восемнадцатый век и даже не девятнадцатый! Вы бы лучше со своими ухажерами разобрались, чем моих опасаться. Ваши хоть настоящие, а не предполагаемые!
Несмотря на возвышенный тон, слушать этот голос было приятно – в меру высокий, с таинственной хрипотцой и очаровательной ноткой обиды и внутреннего упрямства. А спустя мгновение показался и стройный силуэт его хозяйки – и Александру Павловичу вдруг ужасно захотелось увидеть ее лицо. Что тут же и произошло, под аккомпанемент громкого девичьего визга, почти сразу дополненного таким же громким мужским вскриком, потому как барышня, развернувшись, налетела на показавшегося из темноты Свиридова и, разумеется, испугавшись, закричала, бедняжка. Визг ее сопровождался ударом обтянутого юбкой колена в ту область, куда мужчин бить рекомендуется лишь в самых крайних обстоятельствах (разумеется, рекомендуется самими мужчинами), но кто же назовет произошедшее не крайним обстоятельством?
Александр Павлович, вскрикнув, выпустил разом весь воздух, а потому лишь молча гримасничал, оборонительно выставив руку. Из лавки на шум выскочила мадам Савельева с кочергой в руках, готовая прийти на помощь дочери, но кочерга тут же звякнула о булыжник, оброненная Марьей Кирилловной, узнавшей в корчившемся мужчине давешнего полицейского.
– Ох, батюшки! Александр Павлович! Настька, ты чего же вытворяешь? Ох, выпорю я тебя, весь твой суфражизм выбью из башки через мягкое место!
– Нет-нет, – все еще морщась, выпрямился, наконец, Свиридов. – Я сам виноват… Напугал… Простите, пожалуйста… Я, собственно, из кинотеатра… Пешком хотелось… подумать… покурить… И так глупо вышло… Простите еще раз…
Длинные фразы пока не удавались Александру Павловичу, но Марья Кирилловна, услышав про кинотеатр, и эти бессвязные обрывки не дослушала, снова картинно всплеснула руками:
– Ах, Александр Павлович! Как же кстати! Вы объясните моей Анастасии про эти кинотеатры, будьте уж так добры. Ведь вбила себе в голову дурь и блажь и меня вовсе не хочет слушать. Вот вы скажите, разве ж к лицу юной девушке одной туда заявиться? Ведь это ж стыд!
– Мама! – Даже в неверном электрическом свете было видно, как милое лицо Настеньки (почему-то Александр Павлович уже окрестил ее именно так) запунцовело. – Прекратите. Ну пожалуйста.
Свиридов наконец-то задышал ровно.
– Анастасия…
– Антоновна, – с готовностью подсказала цветочница.
– Анастасия Антоновна, – Свиридов снял шляпу, – если не сочтете за дерзость, то я готов… сопроводить. В качестве компенсации за доставленные неудобства. Если Марья Кирилловна не против, конечно. Картина, говорят, замечательная.
