– Вы не понимаете! – продолжал дрожащим от волнения голосом Свиридов. – Кенар! Он молчал! Молчал! – Он схватил руку доктора, пожал и выбежал из кабинета.
Профессор задумчиво посмотрел на хлопнувшую створку, поправил скособочившееся пенсне и пробормотал:
– Ох, рано я тебя, милый мой, к людям выпустил. Видит бог, рано.
Пожалуй, прохожие, попадавшиеся на пути Александру Павловичу Свиридову, готовы были разделить мнение профессора Привродского. Потому как, выскочив из ворот больницы, бывший ее пациент повел себя совершенно сообразно тем, кто пока еще пребывал в ее стенах за запертыми дверьми. Он огляделся по сторонам горящими глазами, ругнулся, наверное, не увидев того, что искал, сорвал шляпу, взъерошил безукоризненную до этого мгновения прическу, снова нахлобучил головной убор и побежал в сторону Матисова моста. За ним, уже почти что на углу Английского проспекта, наконец высмотрел «лихача», буквально запрыгнул в коляску и хлопнул возницу по спине:
– Гостиный двор! Рубль на чай!
У цветочной лавки соскочил, не дожидаясь, пока экипаж остановится, рванул дверь. Кенар залился.
– Цезарь! Цыц! – отозвалась хозяйка. – День добрый, Александр Павлович. Да что это с вами? Случилось что-то? С Настей?
На пол посыпались не до конца обрезанные розы.
– Почему с Настей? При чем тут?.. Нет, с ней все в порядке, – смутился Свиридов, но тут же раздраженно мотнул головой. – Не уводите в сторону! Я к вам.
Савельева облегченно вздохнула, наклонилась за цветами.
– Что за отношения вас связывают с Лейбом Ицхаковичем Шейманом?
– Что? – Тяжелые бутоны снова застучали по полу. – С Львом?.. Господи, откуда?..
Свиридов вернулся к двери, задвинул щеколду и развернул табличку словом «Закрыто» к улице.
– Мне следовало бы сразу догадаться. По вашему обоюдному смущению там, в ювелирном магазине. И уж точно все должно было стать понятно, когда на него не отреагировал ваш цербер. Точнее, Цезарь. Вы же сами мне сказали, что он у вас вместо собаки. А на него даже не пискнул. Значит, бывает здесь часто. А с чего бы ему тут ошиваться? Да и вчера вечером тоже заходил. Простите, но я видел. И как отец его к вам после заявился. Просил за сына? Отпустить или наоборот? Наверное, отпустить. Уж больно он суров в своем еврействе. Можно было бы предположить, что молодой Шейман захаживал к Анастасии Антоновне. Но сказанные ею в тот же вечер слова про ваших ухажеров эту версию опровергают. Ну что, расскажете? Или мне продолжать свои предположения?
– Ох, Александр Павлович! – Савельева рухнула на стул, закрыла лицо ладонями. – Стыдно-то как… Он ведь на пятнадцать лет меня моложе. Но вам ведь разве понять… Вы мужчина… Тяжело одной-то… Это Настька моя пока нос воротит, потому что дура еще молодая. Забила головушку ерундой всякой: права женские, эмансипация… Никаких прав не надо, лишь бы рядом было, к кому прислониться… Но это пройдет у нее. Точно вам говорю. – Она погрозила пальцем через витрину залитой солнцем улице. – Я ведь, как и вы, поначалу думала, что он к ней таскается. Разве ж могла даже представить, что он по мои прелести? Потом, как сознался, гнала его. Ну куда такое годится? Тоска тоскою, а ведь и перед людьми стыдно. За такое по глазам настегают, до конца жизни не отмоешься. Да и вера разная. Тоже не вода дождевая, в канаву не выльешь. Все как подобралось, чтоб ни в жизнь не сложиться. А он все ходил, ходил, слова разные говорил. Вы бы слышали, какие слова. Я за всю жизнь таких не слыхивала. Меня ведь замуж отдали – мне еще семнадцати не было. А что я там видела, в жизни-то? До мужа только книжки про любовь, за которые в гимназии могли за волосы оттаскать да пальцы линейкой отбить. А с мужем… Любовь… Муж лошадей своих жалел да ласкал больше, чем меня. Какая уж тут любовь. А и то ничего, жила да терпела. Честной женой. И как помер, вдовство блюла. Да уж и года весенние отцвели. – Марья Кирилловна громко хлюпнула носом – Александр Павлович протянул платок. – А тут он, Левушка. Слова говорил как в книжках – только в жизни. А письма какие с братом передавал – их же в романах печатать нужно. А бабье сердце – оно такое: его ласка точит, что вода речная лед в полынье. Кому в замужестве не повезло, как мне, всю жизнь в себе копят, да иные и не прорвут никогда это онемение. Но если уж прорвется, так все, с головой и без оглядки. Я же как думала: получит свое – и поостынет. Да и господь с ним. Наш или их – без разницы, а я хоть чуточку счастливой поживу. За все годы отлюблю – а там хоть в монастырь. А он про свадьбу заговорил.
– А как же вера? Отец? – осторожно подал голос Свиридов.
– Вот и я то же самое спрашивала. А он храбрится, будто щенок борзой. Смешно, но ужасно мило. Уйду, говорит, все брошу, уедем с тобой, и веру сменю, перекрещусь. На что жить-то будем, спрашиваю? Молчит. Брови супит и молчит.
– А вчера с чем приходил?
– А с тем же: снова замуж звал.
– Про деньги ничего не говорил?
Савельева перестала всхлипывать, недоуменно посмотрела на Свиридова:
– Про какие деньги? Ох! Да вы что! Вы думаете, это он? Да что ж вы это?..
