Тренькнул вагонный звонок и отвлек Настасью от дум, которые с той поры всегда одинаково возникали в ее русой голове, когда она подходила (или подъезжала, как сейчас) к дому, в котором служила горничной у генеральской вдовы госпожи Котович и у ее квартирантов. Она сошла с «транвая» на другом углу короткого Лештукова переулка, зашагала в сторону реки. Мысли приняли более приятное направление. Нынче утром наконец-то въехали в нехорошую квартиру новые жильцы – два высоких красавца, оба статные, широкоплечие, как драгуны с картинки. Один отрекомендовался «международным коммерсантом», другого обозвал своим «секлетарем». Хозяйка после шептала, что сунул ей коммерсант сотенную за месяц вперед. Сотенную! Когда с июля и за две красненьких уже никто не соглашался в той квартире поселяться! Это за четыре комнаты-то, да с ванной собственной, да с нужником фарфоровым и камином, да с каморкой для прислуги! И тут же прямо здесь, у двери, щедрый купчина еще и саму Настасью сторговал в горничные за четвертную! Хотя как сторговал – сразу такую цену назвал, что торговаться ни у Настасьи, ни у госпожи Котович никакого желания не возникло. Видать, коммерция у молодого красавца и впрямь была знатная, прибыльная. После отсчитал холеными длинными пальцами с отполированными ногтями еще три рубля серебром, вложил их Настасье в ладошку и отправил в Павловск на вокзал за вещами в камеру хранения. Да еще подмигнул так, что у бедняжки смятенье девичье аж загорелось где-то в животе и тут же на щеки огнем вылилось.
В Павловске, правда, никаких вещей в камере хранения не оказалось. Наверное, веселый коммерсант перепутал с дорожной усталости вокзалы. Это, конечно, немного Настасью огорчило: время уже было к пяти часам, и ехать на ночь глядя в какую-нибудь Гатчину очень уж не хотелось. Хотя были все основания верить, что за такую свою рассеянность новый жилец накинет еще несколько блестящих монеток, так что можно и потерпеть, чай, не графского сословия Настасья Зотова, не переломится.
Но день, раз уж начался хорошо, к вечеру решил, что менять настрой ни к чему, – на стук никто в нехорошей (или уже хорошей?) квартире не откликнулся. Настасья на всякий случай постучала еще, погромче, приложила к замочной скважине ухо – и только после этого со спокойной душой отправилась к себе. Даже еще и «спаси Господи» шепнула и крестом себя осенила, что не придется сегодня в страшной квартире ночевать. И в первый раз за все время с той памятной фотосъемки в инженерской квартире уснула девушка легко и не видела во сне ни темных пятен на цветочной диванной обивке, ни странно обрезанного профиля черноглазой самоубийцы, ни подрагивающей бело-серо-красной массы.
Утром, еще затемно причесавшись, умывшись, подвязав чистый передник, Настасья сбегала на угол за булочками с сахарной помадкой, заварила кофе и в половине десятого, как и было уговорено при посуле четвертной, стояла с подносом перед дверью. Прислушалась – тишина. Постучала аккуратно носочком сапожка. Опять тихо. Поставила поднос на пол, подергала ручку. Заперто.
Госпожа Котович жила двумя пролетами ниже, в бельэтаже. Получив в наследство от покойного героя Крымской войны небольшое именьице под Ярославлем и пару доходных домов в столице, в том числе и тот самый, со злосчастной квартирой в Лештуковом переулке, Инесса Ивановна, и ранее не отягощенная по причине бездетства излишними хлопотами, теперь и вовсе повела сибаритский образ жизни: из имения выписала себе кухарку, дворника и Настасью Зотову, которая вскоре стала прислугой за все – и горничной хозяйской, и экономкой, и даже сдавалась генеральшей в аренду особо важным квартирантам. Сама же счастливая вдова завела обычай просыпаться по осенне-зимнему времени ближе к полудню, да и по-летнему тоже не с петухами вставала (буде их можно было отыскать в Петербурге не в ощипанном виде, петухов тех). Завтракала около двух часов дня, и потому раньше этого времени Настасья к ней никогда не заходила. Но здесь все-таки отважилась: очень уж как-то тревожно стало за молодых красавцев. Не случилось бы чего, ох, не к добру они так вчера деньгами разбрасывались. Лиговка хоть и не близко, а все ж не за морем.
Хозяйка, конечно, тоже встревожилась: сотенная сотенной, но хотелось бы эту сотенную лицезреть каждый месяц, а не искать сызнова жильцов и отводить глаза, объясняя, куда предыдущие квартиранты подевались. Потому Настасью не заругала, оделась быстро, подхватила кольцо с ключами и так припустила на второй этаж, что горничная за ней еле поспевала. У двери споткнулась об оставленный поднос, опрокинула кофейник, но и тут лишь молча посмотрела на медленно расплывающееся по замытым доскам черное густое пятно, перекрестилась и отперла дверь. Настасья зажмурилась, перешагнув вслед за генеральшей порог квартиры, и тоже перекрестилась.
– Господа? – Голос Инессы Ивановны заметался по коридору. – Господа, вы дома?
