– Скажите, раз уж вы царапину приметили, какие еще вещи у квартирантов с собой были? В квартире мы кроме одежды, ножей да мыльницы серебряной ничего больше пока не нашли.
Настасья посмотрела на хозяйку, ища помощи, но та нюхала склянку с солью и явно не планировала встревать в разговор.
– Польты у обоих были, серые. Шляпы. Два саквояжа коричневых, новых. Оба вроде без колец. Ой, у вот этого, – она кивнула в сторону кровати, – часы были странные.
– Странные? Это как?
– Не на цепке, которую к пуговице на жилетке цепляют, а на руке, на кожаном ремешке. Я такие первый раз видела.
Позади кто-то кашлянул.
– Тут вот что, Владимир Гаврилович.
Настасья обернулась. Кунцевич держал на белом носовом платке какой-то закопченный шар.
– Из камина достал. Нос отрезан, веки, уши тоже. И оскальпирован. Пытали его, что ли? Ну и родинку, понятно, мы тут не обнаружим.
Где-то на границе снова накатившей черноты Настасья успела подумать: «Не работают обещания с обмороками».
Когда в телефонной трубке после тресков и попискиваний раздалось раскатистое «хэллоу», Владимир Гаврилович поневоле улыбнулся. Есть все-таки в нашем переменчивом мире вещи незыблемые. Еще год назад это громогласное приветствие звучало на Офицерской, да так громко, что его не способны были сдержать стены и двери кабинетов – вздрагивали все на этаже. Надворный советник Аркадий Францевич Кошко, бывший помощник Филиппова, а ныне глава Московского уголовного сыска, очень любил традиции, и это телефонное приветствие было одним из них.
– Владимир Гаврилович, желаю здравия и процветания! Весьма рад! Как Вера Константиновна? Володя с Верочкой как? Все благополучно?
Уверив, что в семье Филипповых все хорошо, и справившись поименно обо всех домашних Аркадия Францевича, Владимир Гаврилович перешел к сути дела.
– Я ведь к вам за помощью, голубчик. У нас тут такая петрушка приключилась. Обнаружился в приличном доме неприличный покойник. Ну да, ну да, разумеется, нас с вами к приличным не зовут, что уж тут жаловаться, служба у нас такая, – с готовностью хохотнул Филиппов. – Но этот совершенно возмутительный – с отрубленной головой. Да и сама голова, надо сказать, тоже настрадалась: нос и уши отрезали, веки тоже, да еще и оскальпировали бедолагу. Думается, что пытали его перед смертью, потому как, по показаниям квартирной хозяйки и прислуги, господин был при деньгах и расставался с ними так легко, что есть все основания предполагать достаточное их у него наличие. Ну, вы же знаете людей – тратит без сожаления, а грабить себя не даст. Да-да, именно. Ни копейки не нашли. Конечно. Запишите имя: Андрей Серафимович Антонов. Вот сейчас как раз и подошел к тому, какое он касательство к москвичам имеет. Пиджак у него от Жака. Да, того самого, с Кузнецкого моста. Я вам завтра со скорым нарочного отправлю с образчиком ткани и размерами, вы уж отошлите кого-нибудь из своих к портному, может, он вспомнит, на кого шил. Да, нам бы удостоверить личность. Да в том-то и дело, что ни документов, ни меток на белье, всего и зацепок – пиджак да мыльница с монограммой. Да, есть подозреваемый. Был Андрей Серафимович у нас с секретарем, который исчез. Надеюсь, что целиком. Нет, никаких сведений о нем, даже именем не располагаем, только словесный портрет. Так мы его в розыск объявим, все получите. Да, спасибо. Жду. В любое время. И вам не хворать, голубчик.
Владимир Гаврилович повесил на аппарат рожок, взял с вешалки шляпу, запер кабинет и спустился на улицу. Накрапывал дождик, из тех, что сразу и не поймешь, стоит ли раскрывать зонт или шляпа и пальто справятся без его помощи. Филиппов, будучи коренным петербуржцем, с подобной погодой уже свыкся, а с возрастом даже стал находить в ней некое почти пушкинское очарование: улицы в такую пору пустели, и даже по Невскому можно было передвигаться пешим манером, не задевая никого локтями. При этом тротуары хоть и становились скользкими, но ни водными потоками, ни лужами прохожим не досаждали. Над каналами и реками дождевая морось собиралась туманами, искрилась в свете рано зажигаемых уличных огней, будто битое стекло, множа блики от мелкой водной ряби. Скользили лодки, пытаясь своими маленькими фонариками пробить не только темноту, но и эту мокрую завесу. Пыхтели глухо речные пароходики, теряя в тумане эхо гудков и матерную брань лоцманов. В такую погоду прохожие ускоряли шаг, рысцой пытаясь побыстрее добраться до сухого и теплого помещения, обхватить озябшими ладонями стакан с горячим чаем или грогом, вытянуть промокшие ноги к весело потрескивающим в печи или камине березовым поленьям.
