Старушка Анастасия принесла котенка и Никита посадил его себе на плечо. Котенок был совсем маленький и жалобно нявкал, но в ладонях успокаивался, чувствуя добрую силу.
– Хорошо, мать, я этого возьму, – сказал Никита.
Когда начало темнеть, его позвали в комнату.
Люда и Ксюша храпели, пьяные; Света валялась с разбитой головой. Доискалась.
– Ну я ее нечаяно, – сказал Юра, – слишком царапалась.
Никита подошел и пощупал пульс:
– Живая.
– Ты со старухой договорился?
– Да.
– Тогда пошли.
И они ушли. Котенок шевелился в кармане, пытаясь устроиться поудобнее. Тоже искал себя, наверное.
В то утро облака были особенно красивы. Плотные, упитанные, яркие до зелени в глазах, но с черными животиками, они все плавали на одинаковой высоте, будто ползали по стеклу, на которое ты смотришь снизу. Колдовские замки, горы, головы зверей или птиц. А вот это похоже на женщину; у женщины вырастает подбородок и она становится ведьмой – очень похоже на Людмилу.
Валерий лежал на спине, подложив под голову ладони, и смотрел в окно. Дом был тих и немного мертв – памятью о смерти кошки Барсика – мертво двигался лифт между этажами, отстукивая на каждом обороте подъемника, кто-то равномерно и негромко стучал над потолком (где никто не жил), соседи за стеной усердно спускали воду, видимо, радуясь как дикари, впервые увидевшие унитаз. Женщина-облако вырастила крыло и стала птицей. Может быть, все еще образуется. Достать денег (получилось ведь), скажем, миллион в валюте, можно, впрочем, и меньше, но так, чтобы никогда о них не задумываться, и уйти. Уйти с любимой женщиной, уйти просто куда-нибудь.
Людмила, если хорошо постарается и если иначе повернется судьба, еще сгодится на роль любимой женщины. Почему бы и нет. Ведь она была любима так, как не любят и сто тысяч братьев. Даже сто одна тысяча, для точности. Потом что-то случилось и трудноисправимость в том, что не случилось ровно ничего, ничего вещественного, что можно было бы исправить: починить, удалить, выбросить, переставить с места на место, перевернуть вверх ногами, подождать, пока уплывет само, как вот это облако. Уйти куда-нибудь, но далеко. Очень далеко, в такое место, где можно просто жить, любить, делать любимое дело (даже ненужное никому, кроме тебя), иметь несколько друзей, загорелых, рассказывающих сочные анекдоты и всегда готовых помочь, хотя помогать не в чем, и так все в порядке.
Там будут теплые дожди и синезвездные ночи, морской берег (или океанский, для основательности счастья) простые нравы и такие счастливые глаза, что даже смерть забудет про этот уголок. Вот, облако снова стало похоже на женщину.
Людмила подняла глаза и засмотрелась на проплывающее облако. Облако напоминало лежащую женщину. Боже мой, как я устала! И почему? Откуда такая беспросветность? Откуда такая нежность – знавала ведь всяких, и ангелов, и чертей. А почему эта веревка висит так высоко?
Она собиралась повесить только что выстиранное покрывало.
Перила балкончика были сделаны из неопределенного, но клетчатого материла, множество раз перекрашенного разными оттенками синей краски; клетчатые стеночки оставляли просвет внизу, сквозь который можно было видеть жизнь двора, по-утреннему сонную и мягкую: прошел дворник, катя тележку мусора в которой что-то прицокивало (звук без ослабления дотягивался до девятого этажа), дворник был согнут в три погибели, как доживающая долгий век старушка; было видно содержимое всех балконов направо и налево: вот этот пуст, а этот завален досками доверху; вот здесь аккуратная мелкая мебель, а там навалены тряпки, в самом низу старикашка высунул голову и кивает, наверное, в комнате музыка. А до веревки нужно дотянуться.
Она осмотрелась и увидела ящик из тонких планок: в такие собирают на полях огурцы (память о студенческой летней практике). Если стать на такой ящик аккуратно, ближе к краю, то он выдержит вес женщины. Пятьдесят семь килограмм, не так уж много. Людмила поставила ящик и аккуратно стала ногами на его ребрышки. Ящик выдержал, но веревка все еще оставалась высоко. Внизу прошла женщина мышиного цвета и завелся громкий автомобиль. Каштан был весь усыпан светло-зелеными колючими шариками. Рябины уже краснели. Людмила поставила ящик на ребро.
Перильца балкона были невысокими, вровень с подоконником; заметно ржавыми, несмотря на краску, и испачканными местными голубями. К бетонному основанию они лепились на четырех штырях, один из которых полностью перержавел. От остальных трех штырей тянулись длинные трещины. Кое-где бетон откалывался кусочками. Два больших винта, призванные крепить перила к стене, давным давно лишь симулировали прочность. Перила были прочны не более, чем складная ширма, поставленная над краем пропасти, но создавали видимость надежности и эта видимость обманывала. Людмила снова не дотянулась до веревки. Это начинало раздражать.
