Людмила пошевелилась, но не проснулась. Как странно сознавать, что может быть уже завтра она больше не будет шевелиться. Она станет холодной и негибкой, может быть, изувеченной до неузнаваемости. Если упадет на асфальт. А что же память? Умеет ли память прощать? Или эта, уже сейчас сосвем чужая и уже чуть-чуть мертвая женщина начнет приходить во сне и говорить слова упрека? Или станет являться привидением, как грозилась сделать Ася? А исполнила ли Ася свое обещание? Такая как она так просто не обещает. О чем я думаю, Боже мой! Только не надо вспоминать Бога. Будем надеяться, что он спит. Ведь идет дождь, а присутсвие Бога ясно ощутимо только в звездные ночи и ночи с метелью. Итак, во-первых, решиться, во-вторых, обдумать детали.
Соседи приехали снова. Какие неугомонные. Похоже, женщина что-то забыла. Женщины всегда что-нибудь забывают, безалаберный народ. Впрочем, Тамара не такая. Она вообще не такая, как остальные.
Итак, решиться. Всегда нужно выбирать срок. Решиться завтра. Это решено. Второе – детали. Можно начать сейчас, все равно ведь спать не хочется, а додумать завтра. Чем скорее, тем лучше. Если долго мучиться, ничего не получится. Сделать это тоже можно завтра. Нет, лучше послезавтра, с утра. С утра у дома нет людей, а те, которые все же ходят, слишком заняты своими делами, чтобы смотреть вверх (А успеет ли она что-нибудь выкрикнуть, какими будут последние слова?). Она снова будет вешать то же покрывало. Сейчас оно лежит в ванной, запачканное. Допустим, предложить ей его постирать.
Потом, когда она станет вешать на веревку… Да, а что же потом? Она больше не будет такой неосторожной. Тупик? Ах, вот, я буду ее поддерживать, она мне доверяет. Она снова встанет на ящик. К счастью, ящиков два, один, сломанный, выбросили. Итак, она станет на ящик. Ящик нужно будет поставить самому, поближе к краю. Потом поддержать ее за талию (а талия у нее действительно замечательная, как жаль, жаль), поддержать, а потом легонько подтолкнуть. Она поймет, что это сделал я. Она не простит меня, но всего на несколько секунд. Сколько секунд падает тело? Лучше было бы, если бы она не поняла. Лучше умирать с любовью, чем с ненавистью в глазах. Да, мне просто стыдно. Если бы можно было прочесть мои мысли, я бы умер со стыда. Нет, не умер бы, это просто так говорится. Я бы стал отпираться и думать о другом. Если бы можно было читать мысли, люди стали бы намного чище.
Какая чепуха! – я снова думаю не о том. Нужно сосредоточиться: итак, я ее толкну, как можно натуральнее, чтобы у нее оставались сомнения. Вот и все. Это же так просто. Слипаются глаза, но до утра уже не уснуть.
– О чем ты думаешь? – спросила Людмила.
– Ты разве не спишь?
– Нет, я услышала, что ты не спишь, и проснулась. Ты о чем-то тревожишься, да?
– Просто не спится. А ты?
– Я думала о тебе.
– Я тоже думал о тебе, моя родная.
Следующий день был жарким. Включили вентилятор и обрывок бумажки, неизвестно как и почему не выброшенный, дрожал на самом краю стола. Вопреки законам физики; давно должен был свалиться. Это ненавязчивое дрожание мешало сосредоточиться и окончательно решиться; пробездельничав все утро, Валерий сослался на головную боль и ушел подышать воздухом. Людмила уже начала повторную стирку покрывала.
За странные месяцы этого лета Валерий научился ясно чувствовать те моменты, когда судьба просыпается. Возможно, судьба есть у каждого человека, но ей, как и людям, нужен отдых. Есть судьбы очень ленивые, спящие беспробудно; есть судьбы черезчур бодрые, не оставляющие своих владельцев в покое; есть такие, которые просыпаются медленно, но уж проснувшись, работают не жалея сил. Просыпающаяся судьба еще недостаточно осторожна и выдает себя многими непроизвольными движениями – если ты не слеп, ты способен их видеть. Это утро было кунсткамерой, собранием уродцев и гротесков – судьба сочно зевала и потягивалась перед тем, как взяться за дело.
Да или нет? – думал Валерий, но не было ни единой зацепки, которая помогла бы решиться.
Первым гротеском была группа женщин с сумками, шедших так, что Валерий не мог обогнать их. Пять сумок на четыре женщины – цепочка из рук, ног и туловищ во всю ширину тротуара. Самая левая женщина была громадного роста и несколько богатырского телосложения; вторая – на голову ниже, но той же толщины; третья еще на голову ниже, а четвертая совсем маленькой. Так как в поперечном сечении все женщины были одинаковы, последняя казалась уродливо толстой. Распущенные волосы всех четверых заканчивались на одном уровне, будто их равняли под одну линейку.
Следующим чудом был мальчонка лет четырех, тянувший в руках шесть пустых бутылок из-под водки: в каждой руке по три горлышка. Ребенок был так мал, что донышки почти касались асфальта. Валерий проводил его взглядом и почувствовал, что потустороннее движение уже началось.
У станции метро разговаривали две женщины и маленький фокстерьер с бородкой, похожей на козлиную. Когда одна из собеседниц замолкала фокстерьер начинал беззвучно открывать и закрывать пасть, так, будто принимал участие в беседе.
