Ободранные комнаты ветхой дачи дышали гнилью и сыростью. Тут давно уже никто не жил. Это художника расстроило. Привезли в нежилое, стало быть, недолго собираются расспрашивать. Ничего. Он теперь крепкий орешек. На испуг его не расколешь, да и мордобой он терпеть научился. Пока везли - придумал. Есть у Аллы, есть любимая старая тетка, никто про нее не знал. А он узнал случайно, когда телеграмма пришла. Ну и пусть тетка померла. А на могилку-то Алла все же ездила. Не может быть, чтобы там, в деревне этой, никто про нее не знал. А и не знает, так и фиг с ней. Пока эти все проверят, все времечко пройдет. И времечко это он даром не потеряет. Придумает. Выкрутится. Сбежит.
А «освободители» вроде ждали кого-то… И впрямь, такие мордатые мальчики сами вопросы, не решают. Ихнее дело - доставить и охранять. Да, явно ждут кого-то. Явно.
И кто- то ждать себя не заставил. Машины подъехавшей художник не видел -на полу сидел, в уголке прижавшись. Только тихий шорох шин услышал. Что, хозяин приехал?
Прибыли двое. Мужчина был старый, худой, жилистый, с гнусным холодным взглядом. А женщина молодая, красивая. Художник Волынов толк в женской красоте понимал. Такая телка вполне моделью могла быть, хоть на подиуме, хоть на картине. Снизу в глаза ему бросились красивые ноги. И фигура ничего, стройная. Дорогая одежда. Очки в даже на вид холодной оправе на загорелом или просто смуглом удлиненном лице с гладкими чертами. Идеальные щеки. Идеальный рот. Идеальный подбородок. Идеальная шея. Глаза почти не видны - очки-то дымчатые, но наверняка тоже красивые. Холодная, красивая и жестокая стерва. Очень красивая. Такой же тип, как его Лизочка. В такую женщину он мог бы влюбиться. Там и тогда, в прошлой жизни. В которую ему теперь не вернуться, нет, не вернуться.
Художник Волынов вспомнил, как он теперь выглядит и пахнет. Ему захотелось спрятаться. Превратиться в букашку и заползти куда-нибудь под пол. Букашке все равно, как она пахнет и выглядит. Букашка ест себе труху под полом и никого не боится и не стыдится. Сука Алла. Все из-за нее. Да если б он мог до нее добраться, сам бы порвал на мелкие клочки! Неужели они этого не понимают? Художник начал всхлипывать. Жалко было себя нестерпимо.
Мужчина и женщина молча рассматривали его именно как букашку. Наконец мужик открыл рот, похожий на узкую длинную щель.
- Ну? -спросил он у «шестерок».
- Говорит, что ничего не знает, сука!
- Ага.
И снова тишина и молчаливое разглядывание. На этот раз нарушила молчание женщина.
- Не выдержит, -коротко бросила она.
- Ну и наплевать, -так же коротко ответил мужчина.
По его знаку «шестерки» подхватили художника под руки, водрузили на замызганный топчан. Морща носы, придавили руками и коленками. В руке женщины блеснул шприц.
- А-а-а! -закричал Аркадий Семенович.
- Не кричи. Больно тебе не будет, -спокойно сказала она.
И он замолчал и только смотрел, как завороженный, на это красивое безжалостное лицо, склонившееся над ним. Мона Лиза, вспомнил он, она похожа на Мону Лизу. Только Мона Лиза - теплая. А эта - замороженная, как треска в супермаркете. Господи, бывают же такие отродья!…
Спрашивали его по очереди. То щелеротый, то женщина. Спрашивали все про то же. Где Алла? Где ее знакомые? Где она может быть?
А он орал все про нее. Про то, что сука. Что украла его лучшие годы. Что жизнь его растоптала и уничтожила. И если б он только знал, где она и как до нее добраться!
Он рассказал все. Щелеротый был недоволен.
- Еще, -коротко приказал он.
Красотка пожала плечами:
- Точно не выдержит!
- Наплевать!
Второго укола сыворотки разум художника Волынова действительно не выдержал. Когда он пришел в себя, никого на старой даче уже не было. Только на заросшей лужайке остались колеи от машин. И он никак не мог вспомнить, как он сюда попал и что он здесь делал. Понемногу мысль его распространилась дальше и споткнулась о странный вопрос: а кто я? Как меня зовут?
Он сидел на примятой колесами траве, тер в задумчивости щетину на щеках, раскачивался и все думал: имя, какое оно, мое имя? Кто я? Что я должен делать? Куда идти? К кому я должен идти? Что сказать?
- Алла… -тихо бормотал он. Это было единственное слово, которое он вспомнил. Но он не знал, что это - имя человека, название места, глагол?
Он почувствовал, что хочет есть. Рванул горстью траву, сунул в рот. Жевал задумчиво, как жуют коровы. Как будто всегда так делал.
- Алла! Алла! -повторял он спустя несколько дней, когда выбрел к какому-то городу или поселку.
С этим словом совался он к прохожим, словно они могли ему что-то объяснить. Его жалели - принимали за мусульманина, который пережил какую-то страшную трагедию. Давали поесть. Давали деньги. Одежду. Деньги он терял. Он не помнил, что нужно с ними делать.
- Вот и все. -Тамара закрыла крышку чемодана. Свистнула «молния» - чемодан закрылся легко. Он был полупустой. Она почти ничего не брала с собой из этой жизни.
- Тольку сразу отвезу в клинику -нас уже ждут. А там - будет видно.
