Англичане бросились к Арчи, который уже залил кровью пространство вокруг головы. Андрей и Савва подхватили меня под руки, усадили на скамью, стали судорожно промокать рану спиртовым бинтом.
— Да пропустите же, чёрт возьми! — раздался знакомый голос. Доктор Генгольц, Иван Петрович, безуспешно пытался пробиться сквозь Пашу.
— Паша, пропусти! — скомандовал я.
— Черт знает что творится, Петр Алексеевич! — Генгольц ворвался в круг. — Ну-ка, прочь! Дайте осмотреть.
Он склонился над бедром, щупал, раздвигал края разреза.
— Но… позвольте… — произнес он с неподдельным изумлением. — Мне с трибун казалось — рассекли до кости! А тут… царапина. Пустяк. Швы даже не нужны.
Я наклонился к нему:
— Тише, Иван Петрович. Теплые штаны да нательное белье… Вот вам и легкое ранение. Только не кричите об этом на весь манеж.
— Давайте сюда! — раздраженно вырвал он бинт у Аслана и наложил тугую, плотную повязку.
Подошел Эркен, лицо каменное.
— Кончился нагл. Кровью истек. — Бросил коротко, без эмоций.
На помост вышел гвардейский полковник. Тишина сгустилась еще больше. Его голос, громкий и бесстрастный, разрезал тягостную тишину:
— Господа! Майор Дэвид Генворд, в связи с получением ранения полковником графом Ивановым-Васильевым и движимый христианским милосердием, согласен считать инцидент исчерпанным. Удовлетворится принесенными устно, в сей момент, извинениями своего противника. Ваш ответ, ваше сиятельство!
— Чего ушами хлопаешь, есаул? Держи ответ! Нет, поединок! — бросил я, глядя в упор на него.
Андрей подошел к гвардейскому офицеру, наклонился, шепнул что-то на ухо.
— Полковник отказывается приносить извинения. Поединок. Полчаса на подготовку! — громко объявил тот.
Адъютант Александра метнулся между нашими группами, перекинулся парой слов с доктором Генгольцем и вернулся на трибуну, где цесаревич сидел рядом с великим князем Павлом. Шепнул Александру на ухо. Лицо Александра просветлело, будто гора с плеч свалилась.
Я переодел принесенные Асланом штаны. Выпил глоток ледяного кофия, куда плеснул для храбрости несколько капель коньяку. Закрыл глаза, отрешился от гула толпы, пытаясь собрать остатки сил в кулак. Мысли ушли в тишину.
— Господа, время! — как удар, прозвучал голос полковника.
Я встряхнулся, будто от толчка, и вышел на помост, едва заметно припадая на левую ногу. Дэвид, в отличие от самоуверенного Арчи, стоял настороже, как загнанный зверь. В его глазах читалось напряжение, пальцы нервно перебирали эфес тяжелой шпаги. Полковник взмахнул рукой.
Я начал — две простые, разведывательные атаки. Дэвид отбил их легко, почти небрежно, и тут же перешел в яростное наступление. Его массивная боевая шпага обрушивалась на мой клинок с такой силой, что звон стали отдавался болью в запястье и предплечье. Он решил сломать мою защиту грубой мощью, закончить все одним ударом. С мощным выпадом он подбил мой клинок вверх, открывая грудь, и ринулся вперед, нанося смертоносный укол прямо в сердце.
Но я уже двигался. Не назад, а плавно скользнул вправо, уходя с линии атаки. И в тот же миг, без замаха, почти без усилия, словно плетью, полоснул клинком пониже гарды — поперек его правой кисти, сжимавшей эфес.
Раздался короткий, влажный хруст. Отсеченная кисть вместе с шпагой шлепнулась на окровавленный помост. Дэвид замер на мгновение, лицо его стало мертвенно-бледным. Лишь через секунду до него дошло. Сдавленный стон вырвался из горла, и он судорожно вцепился левой рукой в окровавленное предплечье, из культи хлестала алая струя.
— Савва! Жгут! Скорее! — устало бросил я, уже поворачиваясь к скамье. Ноги стали ватными, каждое движение давалось с трудом. Чудовищная усталость, копившаяся с начала первого поединка, навалилась свинцовой тяжестью, сковывая мышцы. В ушах стоял непрерывный, высокий звон, заглушавший гул толпы. Мир поплыл.
Английский посол, граф Генри Баркли, был в бешенстве. После вчерашней череды унизительных фиаско он осушил три бокала выдержанного бренди, прежде чем дрожь в руках унялась и наступило подобие спокойствия. Доклад для Форин Офиса, который ему предстояло составить, читался как приговор карьере. Он почти ожидал этого — после столь оглушительного провала неудачников не прикрывают. Он даже знал, что вскоре прибудет некий Габриэль Мильтон. Личность ему неизвестная… да какое теперь, к черту, имеет значение? Донвер убит. Генворд искалечен и лежит в лазарете Преображенского полка. Пришлось выложить тысячу фунтов отступных этому проклятому «казаку». Хотя… надо было отдать должное: дуэли он провел блистательно. Кто-кто, а Баркли, некогда первый клинок Гвардейского Йоркского кавалерийского полка, лейтенант Генри Баркли, знал толк в фехтовальном искусстве. Сумел одурачить этих высокомерных снобов и разделаться с ними с леденящей душу эффективностью.
Мысль о Донвере снова кольнула, как холодная игла: теперь ему предстояло оправдываться перед командором Ричардом Донвером, отцом погибшего. Настроение окончательно скатилось в бездонную пропасть.
