— Вы… Констанция Борисовна? Урожденная графиня Муравина? Ваш отец — князь Юсупов, Борис Николаевич?
— Вы совершенно правы, князь, — кивнула она. — Добавлю лишь, что мы с Костей — двойня. И мне крайне необходимо его видеть. Уверяю вас, сборы займут не более двух часов. Одна карета, служанка и кучер. Я не задержусь надолго и постараюсь не обременить вас своим присутствием.
Князь Андрей задумался на мгновение, затем коротко кивнул:
— Хорошо. Через два часа будьте здесь, у гостиницы. Я буду ждать. Постарайтесь не опаздывать. Ровно в три пополудни я трогаюсь. — Его тон был сух и деловит. Сказав это, он резко повернулся и зашагал прочь, не дав ей времени на ответ.
Мы с полковником Лукьяновым молча прошли по мрачным, пропахшим сыростью коридорам городской тюрьмы и вырвались за ворота. Яростный солнечный свет ударил в глаза — словно сигнал к долгожданным переменам. Я запрокинул голову и глубоко, всей грудью, вдохнул воздух свободы, горьковатый от уличной пыли, но бесконечно сладкий.
— Ах, это сладкое слово — СВОБОДА! — воскликнул я с неподдельным пафосом, раскинув руки.
Полковник Лукьянов, наконец убрав от носа пропитанный духами платок, тоже с удовольствием вздохнул полной грудью. К тротуару плавно подкатила моя карета.
— Здравия, командир! — Паша сиял во весь рот. Аслан лишь сдержанно склонил голову в почтительном поклоне.
— Пётр Алексеевич, смердит от вас, простите, на версту, — поморщился Лукьянов, не в силах сдержать отвращение.
— Прямо в гостиницу, — кивнул я. — Мыться, бриться… Признаться, самому тошно. Или, полковник, махнуть прямиком в ваши жандармские апартаменты? — поинтересовался я у Лукьянова.
— Нет, в гостиницу, — усмехнулся он. — Взял вас на поруки. А завтра — с утра пораньше — на допрос лично к его превосходительству, Велибину.
Целый час я отмокал в огромной медной ванне, отчаянно сражаясь с въедливым, словно копоть, запахом тюремной камеры. Смыв с себя тюремную скверну, переоделся в чистую повседневную форму и вышел в гостиную своего номера. Уютно устроившись в глубоких креслах, Лукьянов и Куликов неспешно беседовали за чаем.
— Вообразите, Жан Иванович, такую картину, — оживленно говорил Лукьянов, обращаясь к Куликову. — Открывают дверь камеры — и что же? Пётр Алексеевич восседает во главе импровизированного стола, окруженный своими новоявленными сокамерниками, и благородно изволит ужинать! И стол-то накрыт — неприлично богато, по тюремным меркам. Представьте: жареная курятина, белый хлеб, пиво… Они, понимаете ли, кушать изволят! А когда его выводили — так все встали, провожали с самым искренним видом и добрыми пожеланиями. А мы-то тут с вами ломали головы, как он там, среди отпетых… — Лукьянов многозначительно прищурился. — Оказалось, в той камере сидит некто «Крох»… Очень, говорят, уважаемая личность в определенных кругах. Мне фельдфебель доложил. Так он встал и лично проводил, Петра Алексеевича до двери и заверил его в своём почтении. И обращение к нему, ваше благородие, ваше сиятельство, никак иначе. Мне фельдфебель признался, что чрезвычайно удивлён выказанным почтением к его сиятельству. Отъявленные преступники, клейма негде ставить. Каково, Жан Иванович?
— Полковник усмехнулся глядя на удивлённого Куликова.
— Может, вам показалось, Лев Юрьевич? — усомнился Жан Иванович, прищурившись. — Вследствие плохого освещения да этого… специфического запаха. Глаза могут обмануть.
— Всё было именно так, — твердо парировал Лукьянов, отхлебнув чаю. — Горели две здоровенные свечи, свету — хоть иголки ищи. Единственное, что портило картину — невыносимая вонь. Пётр Алексеевич, — обратился он ко мне, — как вы там, чёрт возьми, не задохнулись?
— Сначала дышал через раз, — пожал я плечами, занимая место в кресле. — Потом… понемногу принюхался.
Жан Иванович Куликов, отставив чашку, посмотрел на меня с профессиональным интересом:
— А вот как вам удалось… договориться с тамошней публикой? Они же дворян, мягко говоря, не жалуют. На дух не переносят.
Я встретил его взгляд:
— А вы с какой целью интересуетесь, Жан Иванович?
Куликов вздохнул, грустно покачав головой:
— Знаете поговорку: от сумы да от тюрьмы… Не зарекайся. Вот и вас, Петр Алексеевич, не миновала сия участь.
— Не печальтесь о моей персоне, — отмахнулся я. — Лучше просветите: в чём конкретно меня обвиняют? Чтобы понимать, как держать ответ завтра перед его превосходительством. — Я старался говорить уверенно.
Куликов медленно поставил чашку на блюдце. Лицо его было озабоченным, даже мрачным.
