Занимались пока в упрощённой полевой форме, лишённой капюшона. Но в мастерских уже кроили тёмно-синие мундиры строгого покроя — без погон и нашивок. Отличительным знаком станет нагрудная бляха: серебряный номерной щит с императорским вензелем, наложенный на скрещенные мечи. Комплект довершали: чёрный лакированный ремень, кобура с пистолетом на пояснице и боевой кинжал у левого бедра. Эскизы этой формы цесаревич лично утверждал вместе с жандармскими чинами.
Александр Николаевич бывал на базе постоянно, вникая во все детали. Не гнушался взять в руки оружие — отстреляться в тире, скрестить шпагу со мной или кем-то из моих бойцов. Но настоящий переворот в сознании курсантов произошёл позже. Сначала они оценили моё фехтование, затем были потрясены показательным выступлением Паши (рукопашный бой и нож). Однако подлинный шок наступил, когда те же приёмы, но с убийственной скоростью и точностью, продемонстрировал я сам. Эффект был ошеломляющим.
Особенно разительной стала перемена в подполковнике Бекасове. Его прежняя, безупречная, холодная официальность растаяла, сменившись неподдельным уважением. Интригу вокруг моей персоны подогревали и байки офицеров ССО о Пластуновке, о том бое с горцами, о легендах, ходивших по Пластунскому батальону, и прочих «подробностях» моей биографии.
— Олег Дмитриевич, — спросил Бекасов, когда они сидели поздним вечером в кабинете Малышева, — это правда, что рассказывают ваши офицеры о полковнике графе Иванове-Васильеве?
— Не знаю, как ответить вам, Игорь Миланович, — задумался Малышев. — Думаю, в основном правда. Вот только насчёт количества убитых им горцев ручаться не могу. Хотя, судя по тому, как он рубился в бою, склонен поверить.
И Малышев рассказал о своих впечатлениях от того боя, в котором участвовал и был свидетелем: хладнокровия и жестокости полковника, о том, как его же бойцы побаивались подходить к нему, когда он входил в раж.
— Это правда, что он отрубал горцам головы? — перебил Бекасов.
— Отвечу так: сам не видел, — сдержанно сказал Малышев, — но слышал от людей, которым верю. Бывало.
— Боже мой, просто не верится! — вырвалось у Бекасова.
— Оставьте, Игорь Миланович, — махнул рукой Малышев. — Нам ещё крупно повезло, что полковник с нами. Учитесь, пока есть возможность. Слышал, он рвётся назад на Кавказ, и лишь высочайшая воля удерживает его здесь.
В конце марта ко мне с визитом пожаловали полковник Лукьянов и Куликов. Оба сияли довольными улыбками. Особенно Лукьянов — на груди его красовался новенький орден Владимира четвертой степени.
— Жан Иванович пожалован в коллежские советники, шестой класс, армейский полковник! — гордо возвестил Лукьянов.
— Ну, полно вам, Лев Юрьевич, — смущенно отмахнулся Куликов.
— И десять тысяч премии, ассигнациями! Каково, Пётр Алексеевич? — не унимался полковник.
— И вы приехали ко мне отмечать свои награды, — констатировал я.
— Ну, что вы, Пётр Алексеевич, мы приехали по иному поводу, — вновь засмущался деликатный Куликов.
— Не смущайтесь, Жан Иванович! Его сиятельство не разорится на двух бокалах коньяка, вина с мясной нарезкой. Я прав, граф? — Лукьянов лукаво подмигнул.
— Конечно, Лев Юрьевич, для друзей не пожалею, — вздохнул я.
— Как-то уныло Пётр Алексеевич отвечает, — усмехнувшись, заметил Куликов.
— Не обращайте внимания, друзья. Просто устал, но искренне рад вашему визиту. Пройдемте в кабинет. Вы не против, если Дмитрий Борисович присоединится к нам?
— Нет, — после недолгого раздумья согласился Куликов. — Мы с уважением к нему относимся.
— Добрый вечер, ваше сиятельство, — почтительно поздоровались Лукьянов и Куликов с вошедшим графом Васильевым.
— Дмитрий Борисович, господа пожаловали поделиться новостями, — предупредил я его.
— Даже так? Прошу, располагайтесь как вам удобно. Пётр, распорядись!
Мы устроились в креслах, граф Васильев занял место за столом.
— Мы слушаем вас, господа, — сказал граф, когда слуга накрыл чайный стол напитками и легкими закусками.
— Я, пожалуй, доверю слово Жану Ивановичу. Рассказчик из меня никудышный, — поспешно проговорил Лукьянов, вверив повествование Куликову.
