Я снова позвонил. «Абонент временно недоступен…» Мне захотелось швырнуть трубку в стену. Все-таки этот Никулин – свинья! Надо гнать его в шею из агентства! Ведь сам просил меня позвонить ему! И что же? Почему он выключил телефон? Почему, в конце концов, не позвонит мне?
Я взял ложку, зачерпнул горячий бульон с мелкой нарезкой свиных почек, ветчины, блестящими аспидными маслинами… Нет, это не солянка! Это помои какие-то! Это просто невозможно есть!
Ложка, звякнув, упала на стол. Я схватил графин, наполнил рюмку. Водка полилась через край. Ашот с тревогой взглянул на меня из-за стойки, перекинул через руку белую салфетку и подошел ко мне.
– Что-нибудь не то, Кирилл?
Я промолчал. Ашот стал вытирать стол… Трус я! Трус! Я боюсь выяснить все и сразу. Я тяну время, надеясь, что все образуется, что Никулин позвонит мне. Я оставляю себе шанс, надежду. Но сколько я буду тянуть? День, два? Завтра вечером я улетаю в Испанию. И увезу с собой тяжкий комок в душе, которая называется слабой надеждой?
– Принеси мне телефонный справочник, – попросил я и испугался своего голоса.
– Э-э-э! – протянул Ашот и покачал головой. – Ты совсем продрог! Может, тебе лучше перцовки выпить?
– Да, – рассеянно ответил я.
Я раскрыл телефонную книгу… Это как диагноз. Узнать правду о своем здоровье страшно. Но нельзя начать лечения, не узнав этой правды… Я открыл страницу на букве «М». Повел пальцем по строчкам: «Магазины», «Мебель», «Милиция», «Монтажные работы»… «Морг».
Ашот поменял графины и поставил рядом со мной перцовку. Я прикрыл ладонью страницу справочника, дожидаясь, когда он уйдет. «Не дай бог! – думал я. – Что тогда? Это же катастрофа! Это самая настоящая война! Несколько слов, произнесенных Яной Ненаглядкиной, пролили столько крови!»
Я набрал телефонный номер морга. Мои пальцы дрожали. Ответил сиплый мужской голос. Я почему-то представил себе мерзкого мужика в грязном резиновом фартуке, в резиновых перчатках, с ржавым скальпелем в руке…
– Скажите, не значится у вас Никулин Иоанн…
– Кто? – перебил голос.
– Простите… Никулин Иван Игоревич…
– Да, есть, – тотчас ответил голос. – Поступил час назад. Попал под машину…
У меня онемели пальцы, и я едва не выронил трубку. Попал под машину… В моем сознании помутнело. Нет, не попал. Это сделали умышленно. Должно быть, толкнули под колеса грузовика… Ванька, Ванька, прости! Это я во всем виноват! Я втянул тебя в эту гнусную игру со смертью…
Перцовка обожгла горло. Я смял в пальцах щепоть хлеба, взял губами мягкий теплый шарик… Жестоко играют подонки! Давят и жгут все, что только может пролить свет на заговор против профессора. Что же было в тех документах, которые Иоанн оставил в «секрете»? Возможно, в них содержался ответ на вопрос: кто и за что собирается убить Веллса.
– Не понравилось? – спросил Ашот, забирая тарелку с солянкой. – Сейчас хашламу принесу.
Медлить больше нельзя. Прошло столько времени, а я еще ничего не узнал. Мы с профессором, как слепые котята, летим навстречу своей смерти. У меня остались одни сутки. Я начну разматывать клубок сначала. Ничего не было, передо мной – чистый лист. Ночь, реабилитационный центр, пустой больничный коридор и девушка в белом. Вот от нее я и начну плясать.
Я по памяти набрал номер реабилитационного центра. Как в прошлый раз, мне ответила девушка. Нежный, мяукающий голос.
– Здравствуйте, – сдерживая металлические нотки в голосе, как ретивого коня, сказал я. – Я родственник Яны Ненаглядкиной. Хотел бы ее навестить. Как это сделать?
Возникла недолгая пауза. Я слышал дыхание девушки. Готов был поспорить, что в этот момент кто-то был с ней рядом и шла активная жестикуляция.
– Родственник? – недоверчиво переспросила девушка и добавила с едким сарказмом: – Очень сожалению, уважаемый родственник, но встречи с нашими пациентами строго запрещены. Это во-первых. А во-вторых, Яна Ненаглядкина уже выписана.
– Как выписана?! – крикнул я, не сдержавшись. – Когда?! Почему?!
– Что вы кричите? – жестко осадила меня девушка. – Выписана, потому что уже здорова.
– А где она сейчас?
– Понятия не имею. Всего доброго!
Она положила трубку. Я, ничего не видя и не соображая, зачерпнул горячей хашламы и обжегся разваренным перцем. Яну выписали, и никто не знает, где она. Ее выпустили из-за высокой стены в этот мир, где, подобно голодным псам, бродят убийцы. Яна, милая! Где же ты? Понимаешь ли ты, как здесь опасно?
Я кинул на стол какую-то купюру и, надевая рубашку на ходу, выскочил на улицу. «Спокойно, – сказал я сам себе, – я ее найду. Куда она может еще пойти, как не к себе домой? Бабушка Кюлли сказала, что Яна была их соседкой по балкону. А старая профессорская квартира находится на улице Азовской. Знаю я эту улицу: на одном ее конце крикнешь, на другом конце люди обернутся. Там, по-моему, всего две пятиэтажки с балконами. Все остальное – особняки, окруженные садами и огородами».
