Стыд обжег щеки маленького чабана: умирая от жажды, он ни разу не вспомнил о своем отце Гарры́-молле́ Довлет-маме́де Азади́, о любимой своей мачехе, она была ему настоящей мамой, родную маму он не помнил.
Мальчик думает об отце. Об отце говорят, что он — святой человек. Даже Ханалы-хан так говорит. Он звал отца к себе на службу, но отец не побоялся ответить хану словами правды: «Все твое состояние добыто силой плетки, оно настояно на слезах вдов и сирот». Тогда хан послал нукеров схватить Азади, аул гордых геркезов сжечь, людей угнать в рабство.
Отец из рода гышы́ков, а гышыки из геркезов, геркезы из гокле́нов, большого и сильного племени, которое в дружбе с йому́дами. Если все эти племена объединятся, то хана Гургена не спасут даже высокие стены его города. Он побежит, хан Ханалы, как последний трус!
Махтумкули видел себя на коне с арканом в руках. Ловкий бросок, в хан вылетает из седла, катится по земле, и его накрывает желтая пыль…
Махтумкули прикладывает кусочек льда к щекам. Он один в необъятной чужой степи, с дурными, напуганными афганцем овцами.
Солнце, обессиленное долгим хождением по необъятному небу, тает высоко над барханами, как пластина льда.
— Эх, вы! — укоряет мальчик своих овец.
Когда налетел афганец, отара, словно подхваченная невидимой силой, пошла на ветер, и остановить ее было невозможно. Разве бросит настоящий чабан отару в беде? Цепляясь то за одну, то за другую овцу, он шел, задыхаясь от горячего, густого от пыли воздуха, и не потерял отару. А собака потеряла. И отару, и маленького хозяина, который дал ей кличку Верный.
Это было всего обиднее, в тяжелый час Верный подвел.
— И без него найдем дорогу! — пообещал мальчик овцам. — Вот только звезд нужно дождаться.
Прохладный ветерок порхнул над барханом. Маленький чабан набрал полную грудь воздуха, а выдохнул потихоньку: он храбрился. Пустыня велика, можно мимо аула пройти. Могут волки напасть. Не лучше ли ждать людей возле бархана? Льда под ним много, на несколько дней хватит.
Мальчик лёг на свой бархан, чтоб не тратить попусту силы. Лёг и тотчас уснул хорошим крепким сном. И он увидел себя на дне глубокого колодца. Но в этом колодце была вода. Мальчик опустился на колени, зачерпнул пригоршню воды, выпил, и стало ему удивительно легко. Он оттолкнулся от земли и полетел вверх, к небу, которое отсюда, со дна, было величиной со звезду.
— Аллах! — только и успел сказать маленький чабан.
Он сидел на краю колодца, а вокруг стояли родные горы, и между горами звенел родной Сумбар. По берегам росли гранатовые деревья. Он подошел к одному дереву, сорвал плод, разломил, и спелые зерна засверкали на солнце, как драгоценные рубины. И тут воздух колыхнулся, словно добрые джинны принялись обмахивать горы нежными опахалами. Голубая тень закрыла долину. Маленький чабан поднял глаза и увидал над горами розовое сияние.
«То пролетела над тобою птица Хума́й», — сказал неведомый голос.
Мальчик знал: если тень птицы Хумай упадет на голову человека, то этому человеку суждено быть повелителем людей, и он засмеялся.
«Я не ханский сын, чтоб повелевать народом, я сын шахира».
«…я сын шахира»[2],— услышал он свой голос и проснулся.
И почувствовал, что весь он объят лаской. Ласково колышется земля, уплывая из-под копыт лошади, ласково поддерживают его добрые руки отца, ласково сияют звезды. Он поискал небесную жаровню, по которой собирался искать дорогу, и увидал ее над собой.
«Гав, гав!» — залаял Верный.
— Акга[3], откуда взялся Верный?
— Он пригнал в аил отбившихся овец и показал нам дорогу к тебе.
— А я его ругал.
— Ожил наш верблюжонок! — доносится из темноты голос среднего брата Абдуллы. — Махтумкули, хэй!
— Хэй! — тихонько отзывается маленький чабан, припадая головой к теплой шее коня, и тотчас горячее дыхание касается его лица и мокрый собачий язык скользит по его щеке.
— Верный! Верный! — Махтумкули смеется счастливым смехом, а из глаз его льются благодарные слезы.
Ревел на всю степь одуревший от весны осел.
Утро куталось в сверкающую кисею дымки, но все уже проснулись, взрослые и дети, все были заняты счастливой общей работой! готовили свадебный той.
Гудел огонь в тамдырах[4], женщины, собравшись в тесный круг, раскатывали тесто, они испекут чуреки и слоеные лепешки.
Лучшие мастера варить плов устанавливали котлы, раскладывали хитроумно дрова, чтоб не испортить огнем свадебного кушанья.
Молодые джигиты резали лук и морковь для плова, забивали кур — жених обязательно должен отведать куриного плова.
Большому быть тою. Женится старший сын Гарры-моллы Довлетмамеда Азади. Недаром один человек носит три имени. Довлетмамед — добрый семьянин и сосед, землепашец и известный на весь Атрек ювелир. Гарры-молла — суровый мусульманин, судья, которого невозможно подкупить, и самый знающий учитель во всем Туране. Азади — шахир, его поэмы славят улемы[5] Хивы, Бухары, Сера́хса, Гурге́на, Мешхе́да, песни Азади поют гоклены и йомуды.
Праздник семьи Гарры-моллы Довлетмамеда Азади — праздник всего рода геркезов.
