Тогда Махтумкули пошел к тетушке сам. Братья Менгли не пригласили его в кибитку, а тетушка вышла и сказала:
— Я хочу своей дочери счастья, а тебя годами нет дома. Да ваша семья и за молоко мое материнское[45] не сможет заплатить. Вы ведь теперь нищие.
Не сдался Махтумкули. Послал к Менгли сестру Зюбейду: пусть договорится, как улучить час, чтоб умыкнуть любимую, а у Оразменгли одолжил коня. Но и Зюбейда вернулась ни с чем.
— Кибитку охраняют братья Менгли с оружием в руках, никого к кибитке не подпускают.
И, не в силах оставаться дома, поехал Махтумкули поклониться могиле своего деда Еначи, а когда вернулся, узнал: Менгли выдали замуж за человека из соседнего аула. За богатого человека.
В тот же день Махтумкули согласился жениться на Акгыз.
Каждый день он уходил на охоту и без дичи не возвращался.
— Спой мне новые стихи свои! — попросил однажды Азади.
— Над моими пустынями небо сухое, — ответил Махтукули.
Но однажды в горах застала шахира гроза.
Спрятался он в пещеру: смотрел, как падают на раскаленные камни нити дождя, и сам расплакался, и явились вдруг стихи:
И в первый раз назвал себя шахир Фраги, что значит — печальный.
А дома Акгыз, пламенея щеками, сказала ему:
— Я жду твоего ребенка!
Родился сын. Мальчику дали имя Ибрагим и совершили над ним все положенные для мусульманина обряды и всю магию древних обычаев.
На сороковой день зарезали козленка, зарезали, не повредив позвонков горла, чтоб сыночек голову держал.
На этом празднике Махтумкули испросил у отца благословения продолжить учебу.
Азади оправился от болезней. Внучок веселил ему сердце. Не стал Азади удерживать возле себя сына, видел — не любит он Акгыз, смирился, терпит, несет бремя семьи, но не в радость она ему. За целый год, что дома пожил, ни разу за дутар не взялся.
Отпустил Азади сына. В Бухару его послал, в медресе Кукельта́ш.
По дороге в Бухару Махтумкули остановился в Сера́хсе. Он узнал, что здесь в медресе учит некий пир по имени Ниязкули-халыпа.
Вспомнил урок в мектебе, когда отец рассказывал о подвигах Ниязкули-халыпы, который за ночь построил на болоте мечеть. Вспомнил свой спор с учениками отца: справедливо или несправедливо наказывать человека смертью за глупость.
«Неужели это тот самый Ниязкули-халыпа?» — думал Махтумкули.
— Да, наш пир был советником эмира Бухары, — сказали ученики, в худжре[46] которых Махтумкули остановился переночевать.
— И мечеть у него в Бухаре была, но строили ее не дэвы, а простые люди, которые любили нашего лира и поддерживали во всех его делах.
— Ах, как бы я хотел поклониться пиру! — воскликнул Махтумкули. — В детстве я много думал о нем.
Наутро суфии пошли к Ниязкули-халыпе и сказали ему:
— Верхом на осле приехал один шахир. Он желает поклониться твоей учености.
Ниязкули-халыпа был стар, ему недужилось, и юн ответил неласково:
— Мне не до поклонов всяких бездельников.
Махтумкули, выслушав ответ, тотчас написал гневное стихотворение, отдал его ученикам медресе, а сам уехал.
Ниязкули-халыпа прочитал стихи и огорчился:
— В ваши руки попал настоящий соловей, но, увы, мы упустили его.
Он послал вдогонку за Махтумкули суфиев, они догнали шахира и сказали:
— Наш пир приглашает тебя в свое медресе.
— Стрела, слетевшая с тетивы, назад не возвращается, — ответил Махтумкули и принялся попукать своего ослика.
«Люди, приходившие в Бухару из Туркестана, — читал Махтумкули, — селились здесь потому, что в этой области было много воды и деревьев, были прекрасные места для охоты, все это очень нравилось людям. Сначала они жили в юртах и палатках, но потом стало собираться все больше и больше людей и стали возводить постройки. Собралось очень много народа, и они выбрали одного из своей среды и сделали его эмиром. Имя его было Абру́й».
