Махтумкули вслушивался в себя и видел, что он как земля во время зимнего ненастья.
Обязанности Азади перешли к нему. Он учил детей в мектебе, читал молитвы над мертвыми, разрешал споры, лечил больных.
В свободное время он охотился вместе с Оразменгли, который стал ему другом.
Оразменгли был у отца любимым учеником. Он сочинял стихи и приносил их на суд Махтумкули.
Однажды в аул приехал друг Азади, убеленный сединами Дурды-шахир.
— Махтумкули, — сказал он, — твои песни о Менгли знает вся степь. Когда-то я обидел тебя.
— Я не помню этого, Дурды-шахир.
— Значит, и обидеть не смог. Мы о тебе много говорили с твоим отцом. Твоего отца я ставил выше себя. Он — Аза-ди! Он написал великую поэму „Вагзи-Азад“ („Свободное увещевание“). Но я никогда не мог попять: почему он твои песни ценит больше своих обличительных стихов?
— Дурды-шахир, отец никогда не говорил мне об этом, — ответил Махтумкули.
— Я приехал вызвать тебя на состязание. У нас в обычае: стихотворный вопрос задает аксакал, а молодой поэт отвечает. Но сейчас вопросы будешь задавать ты. Согласен?
— Согласен, Дурды-шахир.
— Состязаться будем на людях, в кибитке Бузлыполата.
— Согласен, Дурды-шахир.
— Пусть аллах не оставит нас с тобой в этом стихотворном бою.
— Аминь! — сказал Махтумкули.
Пахнет горящим кизяком. Горы кутаются в вечерние туманы. Пересекают небо спешащие в родные гнезда птицы. Звенят тугие струйки молока, ударяясь о дно пустых еще кувшинов: женщины доят вернувшийся с пастбищ скот.
В белой кибитке кетхуды жарко и тесно: собрались все мужчины аула. Бузлыполат дает шахирам знак:
— Начинайте!
Звенят дутары. Махтумкули задает вопросы, Дурды-шахир отвечает.
Махтумкули играет стремительную радостную мелодию и вдруг обрывает игру.
— Ты замечательный шахир, Дурды-ага. Возьми мой дутар в честь твоей победы.
И с поклоном Махтумкули отдал свой дутар старику.
Дурды-шахир заплакал.
— О Махтумкули! — сказал он. — Я теперь убедился: ты — истинный сын Азади. И Азади был прав, когда говорил, что нет тебе равных среди шахиров гор и степей. Прими и ты мой дутар. — Старик поклонился молодому.
И все были счастливы, и был большой той в кибитке Бузлыполата, и славил шахиров совсем еще юный Оразменгли-шахир.
Когда принесли гранаты и дыни, чтоб утолить жажду после жирной еды, Дурды-шахир вдруг покрутил головой и ударил себя ладонями по коленям.
— А все-таки я ни отца твоего не мог понять и тебя не понимаю, Махтумкули.
— Что же ты не понимаешь?
— Отец твой учился в медресе, а жизнь прожил, ну, хоть и не в бедной кибитке, а ведь и не во дворце. А ведь звали! И тебя звали! Правда это или пустая молва?
— Я свидетель тому, — сказал Бузлыполат.
— Тебя, безусого юнца, звал на службу шах Ирана! И ты отказался. Меня за всю мою жизнь ни один захудалый хан на службу не пригласил.
— А позвали бы — пошел? — спросил Махтумкули.
