— Мне еще придется подождать! — засмеялся Оразменгли и отъехал в тень большой чинары.
И час прошел, и другой, луна зашла. Наступил сумеречный предрассветный час.
Оразменгли опять подъехал к камню и вдруг увидел следы. Узкие женские следы. Она приходила! Но где же она? Обиделась и ушла? И тут Оразменгли разглядел еще следы, следы копыт. Было два всадника. Сервер умыкнули!
Оразменгли кинулся в погоню. Не долго ему пришлось скакать. На дальнем холме бросился в глаза остов кибитки. Горели костры, суетились люди. Готовилась поспешная свадьба.
Когда Оразменгли взлетел на холм, кибитка была уже поставлена. Это была „Орук-ой“ — знак всем прохожим и проезжим: „Ждем в гости“.
Оразменгли отбросил полог, Сервер сидела в углу, голова закутана халатом. В кибитке — женщины из соседнего аула и брат Шарлы.
Оразменгли опустился на ковер, и ему, как гостю, поднесли чал. В голове у шахира шумело, словно его ударили. Руку он держал на сабле.
Послышался конский топот. В кибитку вошли Хансервер, Махтумкули и джигит, в котором Оразменгли сразу признал соперника.
— Я зарублю его, — крикнул Оразменгли, вскакивая на ноги и вытягивая саблю из ножен.
Махтумкули положил ему на плечо руку.
— Проигравший игрок должен платить проигрыш, Оразменгли.
— О горе мне! — джигит сорвал с головы тельпек и закрыл им свое лицо.
Но тотчас поборол слабость. Выхватил у кого-то из джигитов дутар, ударил по струнам, а в следующее мгновение отшвырнул инструмент.
Он поднял с ковра дутар, заиграл и запел:
И Сервер сбросила с головы халат: это означало, что она не желает принадлежать тому, кто ее увез, она хочет уйти с любимым.
Глаза девушки были полны слез, но зазвенело обнаженное оружие.
Махтумкули встал между противниками.
— Слушайте меня!
Махтумкули пел и пел, и язык его не становился беднее, образы были один другого изощреннее. Шахир воспевал красавицу, но не ради всесилия женских чар, и многоречив он был не потому, что красота Сервер не знала равных в подлунной, — он убаюкивал словами человеческую ярость.
