Курос не спал всю ночь. Он тяжело дышал, в груди, несмотря на лекарства, очень болело. Было и нечто другое, мучившее его едва ли не больше. Он злился, что не смог воспрепятствовать своей отправке в больницу — место, которое он ненавидел сильнее, чем ханжество в обличье утешения. Он не выносил запаха дезинфекции в коридорах, слащавого тона медсестер, мертвенно-зеленого света в палате. Как же он позволил, чтобы его вот так запросто упекли сюда? Ведь он был готов к тому, что может внезапно заболеть. И знал, что сделает в таком случае, — но не сделал. Дрогнул в последнюю минуту. А теперь только и остается, что винить самого себя.
Одно приносило ему облегчение — мысль о том, что Элени сейчас в Афинах. Он будто воочию видел, как она едет по столице, дивясь кишащей толпе и лабиринту улиц, приникнув шахматистка к окошку такси, которое она предусмотрительно взяла еще в Пирее. Вот она направляется в гостиницу, где будет жить, — там, все проверив, с восторгом обнаруживает, что телевизор работает, а в ванную комнату не забыли положить мыло.
Помывшись с дороги и собравшись с духом, она отправляется в клуб, где ей предстоит сыграть свою первую партию на турнире. Поначалу она чувствует себя не в своей тарелке: и когда идет по улицам, прижимаясь к стенам домов, и когда у входа в клуб бормочет свое имя, уже сто раз пожалев, что приехала сюда, — до того момента, пока не садится за стол перед шахматной доской. Она осторожно делает первый ход и оказывается в пространстве, которое сделала своим, — в пространстве шестидесяти четырех клеток, и они на несколько часов заменят ей весь мир.
Курос с удовольствием представлял, как Элени в квартале Колонаки, в самом центре Афин играет в шахматы с совершенно незнакомыми людьми. Его начало клонить в сон. Даже если она проиграет все партии, если отсеется в самом начале соревнований, что весьма вероятно, это не будет иметь никакого значения. Главное — она совершила путешествие.
На следующее утро Панис и Армянин позвонили учителю. Они долго ждали у телефона, но никто не взял трубку. Они надеялись получить кое-какую информацию, чтобы Панису было о чем рассказывать любопытствующим. Немного удивившись тому, что старика нет дома, они решили через некоторое время повторить попытку. Но забыли, занятые каждый своими делами: Панис, делая вид, что работает, сочинял все новые небылицы, а Саак обслуживал многочисленных в это время года клиентов.
На исходе второго дня пребывания Куроса в больнице дверь в его палату внезапно открылась — пришедший даже не счел нужным предварительно постучать. Курос, не ждавший гостей, дремал под воздействием сильного болеутоляющего. Бессвязные сны носили его по волнам сознания, подобно тому как морские пенящиеся волны то прибивают деревяшку к берегу, то уносят подальше от него.
Коста, не обратив никакого внимания на то, что его друг впал в забытье, направился прямиком к стоящему на ночном столике телефону и с силой тряхнул его.
— Это вот что? — грубо начал он. — Два месяца назад, когда ты хотел, чтобы я играл с твоей Элени, ты прекрасно знал, как этой штукой пользоваться!
— Он не подключен, — спокойно ответил Курос: резкий голос друга-аптекаря вывел его из сонного оцепенения.
— Старый дурак, — бросил Коста, усаживаясь на единственный в палате стул. — Ты никогда не переменишься.
Последняя фраза была сказана уже без раздражения и прозвучала как обычная констатация.
— У меня никогда не было желания менять шкуру, как змея, а тем более сейчас, — поспешил ответить учитель в свойственной ему вызывающей манере.
И только слабый и какой-то каркающий голос выдавал то плачевное состояние, в котором находился старик.
— Ну не звать же тебя, чтоб ты слушал мои предсмертные хрипы! Устраивать абсурд вперемешку с пафосом, — проговорил он, почувствовав, что надо разъяснить свою позицию. И сейчас, как всегда, в его словах звучала ироничная нотка и желание называть вещи своими именами.
— Это не тот спектакль, на который рассылают приглашения, — добавил Курос и закашлялся.
— Но, как видишь, я все-таки пришел, — возразил наконец аптекарь, стараясь скрыть волнение и неловким движением стягивая с себя куртку. — А поскольку дух противоречия в тебе очень силен, я считаю, что ты вполне способен выкарабкаться.
Курос в ответ улыбнулся.
— Если б ты позвонил, мне не пришлось бы играть в следователя и будоражить соседей, — немного помолчав, миролюбиво сказал Коста. — Теперь весь город в курсе, что небезызвестный аптекарь Коста сбился с ног, разыскивая своего старого друга Куроса. Не знаю, есть ли тут пафос, но абсурда уж точно навалом, — не преминул добавить Коста на тот случай, если учитель не уловил шутки.
— Так ли это теперь важно?
Риторический вопрос Куроса не требовал ответа — тем не менее аптекарь весело парировал:
— Боюсь, как бы не отнять у тебя часть твоих заслуг и не переключить внимание публики на себя.
Коста нисколько не церемонился и будто бы не замечал, что находится у постели смертельно больного человека.
— А прославила тебя твоя уборщица, что теперь отправилась развлекаться в Афины.
