Шахматная партия Дерини полностью

Март в Одиннадцати Королевствах всегда был месяцем бурь и штормов, он приносил с Великого Северного моря снег, который толстым слоем ложился на серебряные горы, вихрями кружился над высокогорными долинами востока, пока, наконец, не низвергался дождями на Великую Гвинедскую долину.

Март – самый непостоянный месяц.

Это последний оплот зимы перед наступлением весны, но он также и предвестник великого пробуждения природы, бурного расцвета той зелени, которая ежегодно затопляет всю страну.

Случалось, что март был мягким, но не часто. Сейчас же была такая весна, когда люди могли надеяться на скорое окончание зимы в этом году – такое тоже бывало. Но жители Гвинеда не особенно надеялись на раннюю весну. Они по опыту знали, что март – месяц капризный, часто жестокий, и ему ни в коем случае не следует доверять.

Март в первый год царствования короля Келсона не был исключением.

Сумерки пришли рано в Ремут – столицу государства Келсона.

Так часто бывало в марте, когда на страну с севера и востока накатывали бури.

Эта буря разразилась в полдень. Град размером с человеческий ноготь, ударивший по навесам ларьков и крышам лавок на рыночной площади, заставил торговцев поспешно искать убежища.

По истечении часа все надежды на то, что удастся спасти базарный день в столице, исчезли, и торговцы начали неохотно собирать свои товары, запирать лавки и расходиться по домам.

Над городом грохотал гром, висел острый запах озона и лил сильный дождь.

С наступлением сумерек под дождем можно было найти только тех, кого дела принудили быть на улице в такую ненастную погоду, – городских стражников на своих постах, солдат, посыльных, спешащих с поручениями, горожан, пробирающихся сквозь дождь, холод и ветер к своим теплым домашним очагам.

И теперь, когда опустилась темнота, только дождь и ветер гуляли по узким улицам Ремута, омывали черепичные крыши домов и купола соборов. Вода перехлестывала через край облицованных булыжниками сточных канав.

Колокола большого собора на севере города отзвонили положенные часы.

В каждом доме за стеклами окон, по которым ручьями стекала вода, были видны свечи, освещающие комнаты. Их пламя плясало под порывами дождя и ветра, которые проникали сквозь щели дверей.

В домах и тавернах, харчевнях и придорожных гостиницах жители города собрались за ужином у каминов, прихлебывали добрый эль, разговаривали о делах и ожидали, когда стихнет буря.

На дворец архиепископа, расположенный в северной части города, тоже обрушилась буря. В тени дворцовых стен на фоне темного неба угрюмо вырисовывалась громада собора святого Георга, вонзалась во тьму игла колокольни. Бронзовые ворота были заперты на крепкие засовы.

Одетые в кожаные плащи стражники патрулировали вдоль границ дворцовых строений, их воротники были подняты, капюшоны нахлобучены на глаза для защиты от ветра и дождя.

Пламя факелов, укрепленных в углублениях стены, свистело и трещало, свирепый ветер завывал, пробирая до костей.

Внутри дворца в тепле и уюте находился сам архиепископ Ремута, Преподобный Патрик Корриган. Он стоял у пылающего камина, протянув к огню пухлые ладони и похлопывая ими друг о друга, чтобы согреться. Затем плотнее закутался в свою подбитую мехом мантию и направился к письменному столу в глубине комнаты.

За столом сидел другой человек, одетый в фиолетовую сутану, указывающую на его высокий сан. Он склонился над листом пергамента, лежащим перед ним.

Две свечи на столе создавали равномерное желтое освещение. С полдюжины свечей, установленных в разных частях помещения, с трудом разгоняли мрак.

Молодой секретарь со свечой в руке нагнулся над левым плечом сидящего, внимательно следя за ним, готовый по первому приказу капнуть на бумагу красный воск для печати.

Корриган встал за правым плечом читающего.

Человек за столом закончил чтение, удовлетворенно кивнул, поднял перо и начертал подпись на бумаге. Секретарь моментально капнул воск на пергамент, и человек спокойно припечатал его своим аметистовым перстнем. Он подышал на камень, потер его о бархат рукава и снова надел перстень на палец.

– Это должно подействовать на Моргана, – сказал он.

Эдмунд Лорис, архиепископ Валорета, производил сильное впечатление. Он был строен, и роскошная фиолетовая сутана великолепно сидела на нем. Вьющиеся серебряные волосы создавали эффект нимба вокруг головы, на которой ловко сидела шапочка, прикрывающая тонзуру. Однако голубые глаза его были холодными и жестокими. На смуглом ястребином лице в данный момент ничего нельзя было прочесть, кроме хищного удовлетворения, так как Лорис только что скрепил своей печатью документ, Интердикт, которым довольно большая часть Гвинеда отлучалась от церкви. Интердикт, который лишит богатое герцогство Корвин на востоке страны всех таинств святой церкви.