Каждый устроил себе лежку на свой вкус. Ермолаев, чтобы убить время, начал записывать все произошедшее в тетрадку. Остальные по большей части молчали, только Муса монотонно бубнил что-то неразборчивое. Как-то странно им все казалось – из-за тишины, безделья, а главное, из-за нелепой кучи песка, отделявшей их от всего мира. Даже яркий электрический свет, не оттененный темнотой позади, вызывал тревожное чувство. Каждый ожидал про себя, что вот-вот случится что-то еще, особенно плохое. Вдруг дядя Ваня приподнялся и молча указал трясущимся пальцем на воздуховод. Труба больше не свистела, воздух перестал идти. Едва они начали осознавать весь ужас этого факта, как оттуда вырвалась упругая струя воды. Все, кроме раненого, рванулись к ней и, немилосердно толкаясь, напились, наполнили опустевшие фляги и каски. Опять пошел воздух. Договорились дежурить у трубы по очереди, чтобы не пропустить еще чего-нибудь. Через часик с той стороны по-особенному застучали, эдак в темпе вальса, и полился теплый бульон с мелко порубленным мясом. Каждый набрал полную каску, а жратва все шла и шла. Глядя, как отличная еда льется без толку в грязь, дядя Ваня пришел в негодование.
– Я, может, такой супец только по праздникам себе позволить могу, а тут, нате вам, льется! И ведь некуда деть-то его, – разорялся он и в сердцах саданул «балдой» по трубе. Супный поток немедленно иссяк.
– Совсем санаторий, Крым-курорт! – радовался Алимов.
Все нажрались от пуза и тут же уснули, напрочь позабыв о дежурстве. Проснулись, впрочем, довольно скоро. Где-то тарахтели отбойные молотки.
– Всё, спасают нас! – постановил бригадир, вскочив от возбуждения на ноги. – А вы, …, не верили, сомневались.
– Какой-такой, сомневался? Я не сомневался. Я никогда не сомневался! – обиделся Муса. – Это Семка у нас сомневался!
– А я и посейчас сомневаюсь! – нахально заявил тот. – Постучат, поди, часок для формы, да и бросят. А может, это они не нас вовсе откапывают, а… так, план по проходке выполняют.
Леха только выругался в сердцах. Что можно было ответить на такую глупость? Пока они спали, опять пошел воздух, и помещение заполнил ядреный бульонный дух. Стук отбойных молотков не прерывался ни на минуту. Когда наконец им надоело обсуждать мельчайшие детали предстоящего вызволения, все, кроме Лехи и Кольки, опять уснули. Бригадир что-то чиркал карандашом в своей тетрадочке. Колька же неотрывно буравил его глазами.
– Ты чего, Коля, смотришь так? – не вытерпел наконец Леха.
– Да так, ничего.
– Болит?
– Х…я!
– Ну так поспи, легче будет.
Через десять минут сопели уже все пятеро. Вроде бы им больше не о чем было беспокоиться, однако неминучая опасность медленно, со скоростью часовой стрелки, сгущалась вокруг. Чувствовали ли они ее хотя бы во сне?
Пробудились разом, подброшенные пружиной ужаса. Разбудил их жуткий вопль Пилипенко. Оказалось, по трубе пустили опять воду, и ледяная струя окатила его с ног до головы. Мокрый как цуцик, дядя Ваня отчаянно матерился, а остальные, не переставая хохотать, попили и умылись. Леха намочил концы и обтер Кольке лицо, тот все еще не мог сам подниматься, хотя чувствовал себя гораздо лучше. По крайней мере, над дядиваниным несчастьем он смеялся вместе со всеми.
– Правильно! Потому что не надо дрыхнуть на посту, – философствовал Алимов.
С момента аварии прошло уже шестнадцать часов. Молотки стучали вроде поближе, чем сначала. Вновь потянулось бездеятельное бодрствование, все более раздражающее. Пилипенко первым нашел выход из положения, взявшись затачивать пилу.
– И то дело, – похвалил его бригадир. Сам он продолжал убористо писать. Вдруг Дебров встал и заговорил, нервно захлебываясь словами:
– Суки вы все, суки!
– Ну, ты, это, Семка, полегче давай! Вожжа тебе, что ли, под хвост попала?
– Вожжа попала? А сами «уркаганом» меня обзываете. Даже если кто прямо не говорит, вот как бригадир наш, все равно про себя думает. Потому что я ходку сделал? Нет! Если бы не сделал, то же было бы! Вы все меня ненавидите! Ага, молчите! Всю жизнь, чего б я ни сделал, выходило, что конченый я, ненужный никому человек. Еще когда мальцом был, – всхлипнул Семка, – если кто шкоду делал, всегда меня наказывали. И разбираться не надо. Бабы вот тоже нос воротят. А вы говорите! Опять же, вкалывал всю жизнь как дурак, старался, а кто мне хоть раз спасибо сказал? Эх-ма!
– Где-то я это все уже слышал, – с сомнением пробормотал Леха, ему было ужасно неловко, – или читал. Дядь Вань, тебе, как, знакома эта музыка?
Тот только плечами пожал, продолжая свербить надфилем по зубьям двуручной пилы. Зато Муса слушал с большим вниманием, сочувственно качая своей большой головой и цокая языком в наиболее драматичных местах.
