Стоял июль сорокового. Над еловыми чащами и березовыми перелесками Бобрик-Донского района суховейный ветерок смешивал запахи болотной душицы и свежего сена с кисловатой гарью тлеющих терриконов. Весь район усеивали угольные шахты, и толща земли источена была тысячами километров ветвящихся и множащихся без конца горных выработок. Они резали пласты угля на прямоугольные куски, по большей части уже выработанные и заполненные обрушенной массой пустой породы. В таких местах возникали провалы грунта, и бледноватый среднерусский ландшафт приобретал странное, тревожащее душу очарование. Посреди рощи или ровного поля обнаруживался поросший осокой бочажок, где стрекозы сновали над глубокой темной водой и водилась уже кое-какая рыбешка. Немало народу копошилось во мраке, под опустелыми нивами и перелесками. Суетливые, как мураши, они всё удлиняли и удлиняли бесчисленные свои ходы, крепили их смолистым деревом, жадно выгрызали уголек, гоняли туда-сюда грохочущие поезда вагонеток и занимались множеством других, нужных им дел.
Шахта номер восемнадцать ничем особенным среди прочих не выделялась. Вокруг ее деревянных копров теснилось несколько барачного вида строений и ажурная, черная от непогоды и угольной пыли эстакада. Рядом, под солидных размеров терриконом, вились в густых зарослях широколистого репейника рельсы подъездных путей, вдоль которых располагались неопрятного вида склады. Всю эту красоту с трех сторон окружала желтеющая рожь.
Рукоятчик Гуркин работал на приемной площадке главного ствола. Каждые четыре минуты он подавал сигнал машинисту, рывком выдвигал стопорные кулаки, крепя ими подошедшую клеть, вытягивал из нее тяжело груженную вагонетку, заталкивал на освободившееся место пустую, после чего убирал кулаки назад, чтобы клеть могла опуститься. Двигался Гуркин размеренно, как автомат, не обращая ни на что внимания, и почувствовал запах дыма, только когда клубы его затянули все вокруг и стало трудно дышать.
– Ребята! – удивленно закричал он откатчикам. – Кажись, горит чего?
Те начали очумело оглядываться, словно очнувшись от глубокого сна. Огня нигде видно не было, один только дым. Вдруг басовито загудело вверху, внутри жестяной обшивки копра. Они подняли головы и обомлели. Вся решетчатая деревянная башня над ними горела. Длинные прозрачные полотнища пламени плескались на солнце.
Гуркин загромыхал вниз по лесенке, крича во все горло:
– Пожа-ар! Гори-и-им! Робя-а-а!
Откатчиков на нижней площадке уже не было, а был только едкий желтый дым, очень густой. Откуда-то сбоку вывалился давящийся кашлем человек. Гуркин узнал в нем своего начальника, десятника Никонова.
– Го-ри-им! Где пожарный кран? – крикнул он ему в лицо. Но Никонов только махнул рукой и засеменил прочь, мотаясь из стороны в сторону, как пьяный. Гуркин удивленно смотрел ему вслед. Отбежав довольно далеко в поле, десятник обернулся и прохрипел:
– Телефон… надо… Люди в шахте… Предупредить! Погибнут там все!.. – и побежал дальше, то и дело путаясь ногами в высокой ржи и падая.
– Кран надо! – неуверенно отозвался Гуркин.
Но десятник не оглянулся. В поисках несуществующего крана рукоятчик заглянул под галерею и под эстакаду, пару раз обогнул компрессорную. Хотел еще посмотреть под копром, но к нему уже было не подойти. Ветер, крутя-вертя пламенные вихри, стремительно разносил пожар по шахтному двору. Вспыхнула эстакада, следом бункер, и сразу же занялся весь второй копер. Сушь в ту пору стояла неимоверная. Так что когда, звеня и подпрыгивая на ухабах, из райцентра принеслись все три пожарные машины, их встретила сплошная стена ревущего огня. Расчетам оставалось только следить, чтобы бедствие не перекинулось на поселок.
Как ни странно, обошлось без жертв. Сменный механик Семенов, дежуривший на главном вентиляторе, не сплоховал и вовремя обесточил мотор. Воздушные струи в стволах изменили направление, огонь не распространился в глубь шахты. Испуганные рабочие выбрались через периферийные шурфы и вскоре уже толпились вокруг невиданного костра, дико сверкая белками глаз на вымазанных углем лицах. Некоторые шепотом обсуждали, что у кого осталось в сгоревшей раздевалке, но большинство, из осторожности, помалкивало. Те же, кто шептались, все чаще повторяли слово «поджог».
Начало съезжаться начальство. Прибыл растрепанный, белый от ярости секретарь обкома. Прочее руководство окружило его плотным кольцом и, взволнованно матерясь, занялось обсуждением вопроса скорейшего выявления и поимки поджигателей. В том, что это именно поджог, никто не сомневался. Зрелище небывалой катастрофы, с легкостью необычайной уничтожившей одну из лучших шахт Подмосковного бассейна, заставляло гневно потрясать кулаками даже наиболее выдержанных товарищей.
