Все четверо захохотали, до того смешной показалась нарисованная дядей Ваней картина. Леха достал свою тетрадку. Они находились в завале ровно трое суток. Тут из шланга хлынула вода, прямо на дядю Ваню.
– А, чтоб тебя, второй ведь раз! – запричитал он.
Леха с Мусой опять засмеялись, а у Кольки полились слезы. «Значит – это не смерть еще, воздух будет!» Они разделись до пояса и помылись.
– Вот только постучать мы им теперь не сможем, чтобы воздух дали, – сказал Леха.
– Сами догадаются.
Догадались. Воздух пошел. Молотки стучали теперь совсем близко – справа и почему-то внизу. «Это что, пласт так морщинит? А вдруг они мимо нас проскочат?» – ужаснулся Ермолаев.
– Ничего. Молоток есть, в крайнем случае мы к ним и сами пробьемся, – ответил на эту его невысказанную мысль дядя Ваня и молодецки подкрутил ус.
– Точно, – обрадовался Муса, – правильно говоришь! Через минуту каждый из них что-то кричал наособицу, размахивал руками или смеялся. Со стороны могло бы показаться, что все они пьяны. Верно, они были пьяны страхом. Страх наконец овладел ими, затопил с головой в этой тесной черной дыре. Первым, как и положено, опомнился бригадир.
– Ребята, у нас водка осталась? – крикнул он.
– Точно! Осталась! – восторженно закричал в ответ дядя Ваня. – Муса, давай ее сюда, родимую.
– Ни хрена себе! Это же целый литр выходит? – удивился Ермолаев. – А я было позабыл о ней.
– Кто позабыл, а кто и… не совсем. На каждого по четвертинке. Если, конечно, магометанин наш не откажется.
– Не, я буду! Чего это? Как что, так магометанин, а как… – и отвинтив пробочку, Муса одним глотком отхватил полфляжки.
– Эй, ты чего? Давай сюда, – Слежнев вырвал посудину из рук Алимова и сам присосался к горлышку.
– Молодежь! – удрученно посетовал Пилипенко. – Ни …я толком делать не умеете. Мы с тобой, Лешенька, не торопясь ее приговорим, по-людски. Ну давай, глоточек ты, глоточек я. Это дело спешки не любит. Посидим, побеседуем. Вот я вам сейчас одну жизненную историйку поведаю.
– Давай, дядь Вань, бреши, – позволил Слежнев. Его заметно повело.
– Ладно, – не обиделся Пилипенко, – слушайте. Ты, Муса, лампочку-то погаси, неча зазря жечь, она нам пригодится еще. Вот так. Не знаете вы меня ребятки совсем, вот что. А биография у меня, между прочим, очень даже любопытная.
«Ничего себе, и этот – туда же?» – всполошился бригадир.
– К примеру, – продолжал старик, – за империалистическую у меня два креста Георгиевских, а за Гражданскую, наоборот, четыре ранения, чуть концы в ту пору не отдал. Вот, сынки, каков я есть человек! Так что не брехня это, Коленька. Вы меня не видали в настоящем-то деле. Потому отчаянный я человек, нипочем никогда не унываю, на все мне начхать и растереть.
«И всего-то ему стакан нужен был, чтобы так поправиться», – удивился про себя Леха.
