В другой раз в тайнике целых три дня жил крупный мужчина с очень черной кожей, и этого времени более чем хватило Робу, чтобы заметить, что несчастный возбужден и страдает от неприятных ощущений в животе. Иногда его лицо серело и выглядело больным, и у него был чрезмерный аппетит. Роб не сомневался, что у беглеца солитер. Он дал негру бутылочку с лекарством, но предупредил, что принять его следует не раньше, чем он доберется до цели своего путешествия. «Иначе ты будешь слишком слаб для путешествия, и кроме того, будешь оставлять за собой четкий след жидкого стула, по которому сможет пройти любой шериф в штате!»
Он будет помнить их всех, пока жив. Он искренне сочувствовал их страхам и переживаниям. И тому были веские основания: когда-то он и сам был беглецом; на его глазах разыгралась трагедия сауков, кроме того, он понял, что важной составляющей его тревог были члены его семьи и их положение.
Он давно уже нарушил требование Клайберна ни в коем случае не расспрашивать беглецов. Кому-то из них хотелось поговорить, а кому-то — помолчать. Как минимум, он пытался выяснить, как их зовут. Хотя юношу в очках звали Нерон, большинство имен были иудейско-христианского происхождения: Моисей, Авраам, Исаак, Аарон, Питер (от Петр), Пол (от Павел), Джозеф (от Иосиф). Он снова и снова слышал одни и те же имена, напоминавшие ему об историях, которые рассказывала ему Маква о библейских именах в христианской школе для индейских девочек.
Он проводил столько времени с разговорчивыми беглецами, сколько позволяла безопасность. Один мужчина из Кентукки уже убегал, но его поймали. Он показал Робу Джею свои шрамы, протянувшиеся через всю спину. Другой, из Теннесси, признался, что хозяин относился к нему не так уж и плохо. Роб Джей спросил его, почему же он тогда сбежал, и мужчина поджал губы и покосился в сторону, словно подыскивая ответ.
«Не мог дождаться юбилея», — сказал он наконец.
Роб расспросил о «юбилее» у Джея. В Древней Палестине каждый седьмой год пахотную землю оставляли под пар, давая ей восстановиться, в соответствии с предписаниями Библии. После семи шаббатных лет пятидесятый год объявлялся юбилейным, то есть святым годом, и рабам-евреям дарили свободу.
Роб Джей подметил, что следовать традиции юбилеев, конечно, лучше, чем держать людей в рабстве бесконечно, но едва ли ее можно считать настоящим проявлением доброты, поскольку в большинстве случаев пятьдесят лет рабства длились дольше, чем целая жизнь.
Они с Джеем очень осторожно говорили на эту тему, поскольку давно убедились в глубине различий своих убеждений.
— Ты знаешь, сколько рабов живет в Южных штатах? Четыре миллиона. То есть по одному черному на двух белых. Освободите их, и фермы и плантации, которые кормят аболиционистов на Севере, придется закрыть. А что делать с этими четырьмя миллионами? Как они будут жить? Во что превратятся?
— Со временем они станут жить точно так же, как живут все остальные. Если бы они получили хоть какое-то образование, то могли бы кем-нибудь стать. Фармацевтами, например, — сказал он, не в силах сдержаться.
Джей покачал головой.
— Ты просто не понимаешь. Само существование Юга зависит от рабства. Именно поэтому даже нерабовладельческие штаты считают помощь беглым рабам преступлением.
Джей наступил на любимую мозоль Роба.
— Вот только не надо рассказывать мне о преступлении! Африканская работорговля оказалась вне закона еще в 1808 году, но чернокожих по-прежнему берут под прицел, запихивают в суда, как сельдей в бочку, везут в Южные штаты и продают на невольничьих рынках.
— Ну, сейчас ты говоришь о государственном праве. Каждое государство и каждый штат создает свои собственные законы. И вот эти-то законы и имеют значение.
Роб Джей фыркнул, и на том разговор и закончился. Во всех остальных вопросах они с Джеем оставались близкими людьми и всегда поддерживали друг друга, но проблема рабства воздвигла между ними стену, о чем они оба сожалели.
Роб был человеком, который ценит разговор по душам, и он всякий раз поворачивал Труди на дорогу, ведущую к женскому монастырю святого Франциска, когда оказывался в тех местах. Он вряд ли смог бы четко назвать день, когда стал другом матушки Мириам Фероции. Сара вызывала у него физическую страсть, которая не стихала с годами и оставалась такой же важной для него, как еда и питье. Однако теперь она больше времени беседовала с пастором, чем с мужем. Еще во время дружбы с Маквой Роб понял, что для него возможно быть близким с женщиной без сексуальной близости. Теперь он снова доказал это с сестрой ордена Святого Франциска, женщиной лет на пятнадцать старше его, на чьем суровом, обрамленном капюшоном лице горели строгие глаза.
