Улаган яростно взревел и обнажил меч длиной с половину человеческого роста. Он пошел к Ломаллину, и земля сотрясалась от его топота. Багряный размахивал громадным мечом, полыхавшим зловещим пламенем. Не сходя с места, Ломаллин встретил удар светящимся зеленым огнем посохом и, как ни невероятно, отразил меч Улагана. Улаган снова взревел, принялся размахивать мечом, теперь и меч обратился в пламя — алое и дымящееся, как кровь. И снова Ломаллин отразил удар своим светящимся посохом, и снова оружие великанов встретилось и сомкнулось. Улаган взвыл и нанес Ломаллину удар в пах. Зеленый бог застонал и отступил, зашатался, но удержался на ногах. При этом он опустил посох, и Улаган, издав победный вопль, описал мечом круг над головой и рубанул со всего размаха. Меч ударил по шее Ломаллина и разрубил плечо до середины груди. Лукойо и Огерн, в страхе вскричав, вскочили на ноги, но их никто не услышал, потому что Улаган торжествующе вопил. Его крик сотряс каменную твердыню. А Ломаллин запрокинулся и тело его стало подобно дуге. Из раны хлынул зеленый свет, озарил небеса, заплясал между колоннами… Еще мгновение — и тело улина стало распадаться, превращаться в сверкающую пыль. Пыль взметнулась к небу, а голубые вспышки, плясавшие между колоннами, угасли и умерли вместе с тем, кто был их создателем.
С южной и западной стороны в заброшенную крепость бросились мантикоры, а с севера и с юга, страшно шипя, заструились ламии.
— Найдите их! — проревел Улаган. — Найдите этих наглых смертных, которые осмелились сопровождать улина и называть его своим другом!
Но Улаган перестарался, создавая своих чудовищ. Мантикоры бросились на ламий, ламии принялись обвивать кольцами мантикоров. Ночь наполнилась шипением и рыком.
— Бежим! — крикнул Лукойо.
Огерн вышел из столбняка и со всех ног бросился бежать от ужасного места, где он потерял друга, самого могущественного друга, где он видел, как погибает бог.
А позади, злобно рыча и ругаясь на чем свет стоит, Улаган врубился в груду дерущихся чудищ, пытаясь разнять их. В конце концов ему это удалось, и ламии с мантикорами разбежались во мрак. Огерн, которого обогнал Лукойо, на бегу слышал шипение и рык. Полуэльф мчался во весь дух — он не просто спасал свою жизнь, он понимал, какая судьба его ждет, если его теперь, когда Ломаллин погиб, схватит Улаган.
Всю ночь двое друзей то бежали, то прятались, то снова бежали. Несколько раз, когда приближались чудовища, Огерн произносил одно из тех заклинаний, что слыхал от Манало — о нет, от Ломаллина! Но Огерн не был улином, и заклинания, призванные отгонять чудовищ, казалось, не действовали — страшилища подходили совсем близко к сухому руслу ручья, где затаились, дрожа от страха, Огерн и Лукойо. Конечно, Огерн нигде не задерживался надолго, не разводил костра, и у него не было того чудесного порошка, который сыпал в огонь мудрец-улин! Но наверное, заклинания все же срабатывали, потому что чудовища беглецов не находили: они их как бы не видели, хотя подходили достаточно близко для того, чтобы учуять их запах.
Наконец тогда, когда холод самого темного часа ночи пробрал измученных друзей до костей, они, спотыкаясь, подошли к высокой скале, одиноко торчавшей посреди пустыни, и забрались в небольшую пещерку там, где скала нависала над песком. Огерн устало опустился на песок и привалился спиной к холодному камню. Он закрыл глаза, грудь его тяжело вздымалась, лицо побледнело. Лукойо тоже страшно устал, но в нем сильнее прежнего бушевал пожар страха. Полуэльф быстро оглядел новое убежище. В пещерке было тесно, даже он не смог бы здесь выпрямиться во весь рост. От входа в глубь скалы вел коридор, напоминая след гигантского червя, прогрызшего себе дорогу в камне. Лукойо всмотрелся в коридор и решил, что ему туда совсем не хочется. Недра скалы пугали его.
А Огерн сидел не шевелясь. А потом тело кузнеца как-то обмякло, мышца за мышцей, и в конце концов на глаза его набежали слезы.
Лукойо стало так жутко, так страшно, как никогда прежде. Огерн стал его опорой с тех самых пор, как он покинул вырастившее его племя, и потому зрелище того, как кузнец-великан вдруг размяк и плачет, потрясло полуэльфа гораздо больше, чем созерцание того, как мудрец Манало преобразился в Ломаллина. Преобразился, чтобы пасть от руки Улагана. Лукойо опустился на одно колено и сказал самым успокаивающим голосом, на какой только был способен:
— Все будет хорошо, Огерн.
— Не будет! — отчаянно вскричал кузнец. — Рил мертва, Манало больше нет, Ломаллин погиб, все безнадежно! Все напрасно, Лукойо, весь мир напрасен и пуст и жизнь не имеет смысла!
Страх не прошел, Лукойо почувствовал, что он столкнулся лицом к лицу с неизбежной судьбой.
— Надежда есть, она обязательно должна быть! — Вдруг полуэльфа озарило: — Вспомни, мудрец сказал, что я должен заботиться о тебе, ибо ты — краеугольный камень этой битвы! Ты тот, кто способен одолеть Багряного!
— Зачем? — сквозь слезы простонал Огерн. — Зачем, если он убил Ломаллина?
