— Я думала, Оюне плевать на мое желание. Захотела — вынь да положь.
— Она упряма и своенравна, но дело в другом. Хорошо, что ты отдаешь нечто чрезвычайно для себя ценное. Это уравновешивает то, что мы надеемся получить…
— Я не за волосы переживаю, — оборвала его Ирина и опустила взгляд. — Я боюсь потерять отца. У нас и так отношения не слишком теплые. Что будет после обряда? Что я почувствую? Пустоту? Ненависть?
«Облегчение», — хотел ответить Изга и осекся. Без долгих объяснений это слово прозвучит издевкой. Родителей нужно уважать, любить и ставить превыше всего. Так вбито в голову еще с детства. Потому и тяжело чрезвычайно, если любить отца или мать особо-то не за что. Одного факта, что они подарили тебе жизнь — недостаточно. Её можно так испортить, что будешь не рад ходить и дышать.
— А чего бы тебе хотелось? — спросил шаман и сел рядом с Ириной на шкуру.
— Завязывай с дурной привычкой отвечать вопросом на вопрос, — нахмурилась она. — Если бы я знала ответ, я бы не спрашивала.
— Ты его знаешь, — улыбнулся Изга. — Просто хочешь, чтобы он прозвучал от другого человека, иначе чувство вины тебя загрызет. А ты его раскормила до размеров кабана.
— Мы замерзнем здесь, если увлечемся психоанализом.
— Мы здесь ради тебя. Ради твоих ответов на вопросы. Сейчас самое время их получать.
Ирина вцепилась в резинку на косе так, что красные пальцы побелели. Изга боялся давить, специально путал её и говорил загадками. Не его она должна слушать, а себя. Жаль, что с первого раза не получится. Ни у кого не получалось.
— Моя мать умерла, — Ирина говорила и держалась за косу, словно она и была той нитью, что связывала ее с родителями. — Отец остался единственным родным человеком. Он вырастил меня, ни в чем не отказывал. Я на машине с личным водителем в университет ездила, пока другие толкались в душном метро. За обучение тоже он заплатил, за мои первые поездки за границу. Я на квартиру заработала благодаря должности в его «Альянсе». Да все, что у меня есть — все от него. Он стар и болен, ему нужна поддержка. И тут я такая: «Прости папа, но дальше сам. Наша связь разорвана, пути-дороги разошлись. Ариведерчи». Это свинство. Самое настоящее.
Что-то такое Изга и ждал. Даже повторял некоторые фразы за Ириной. Они звучали отголосками его собственных мыслей. Чувство долга, помноженное на чувство вины, крепче любой цепи.
— Ты сказала «его Альянс», — заметил шаман. — Ни «наш Альянс», ни «мой», ни просто «Альянс». Ты сказала «его». И все, что он тебе дал, ты тоже не считаешь своим, правда?
Теперь она задумалась. Не сделала вид, что думает, не достала из памяти готовый ответ, а действительно искала его, прислушивалась к чему-то глубоко внутри. Больно было, сложно. Линия губ изменилась, взгляд стал жестким.
— Потому что он твердил мне: «Здесь нет ничего твоего». И подарки делал, будто добавлял строчку к длинному счету, который собирался выставить позже.
— Ты ему до сих пор должна, — тихо сказал Изга. — И сколько лет еще будешь?
— Всегда. Потому что я его дочь.
— Так что тебя держит: любовь или чувство вины? А если любовь, то задай себе следующий вопрос: «Ты действительно его любишь или хочешь, чтобы он тебя любил?»
Ирина молчала. В ее глазах вспыхивали и гасли белые искры снега. Азыкгай стоял у камней, стараясь не шевелиться. Ученик его спиной чувствовал. Другой связью, тонкой нитью, которую ни за что не хотелось обрывать.
— Любил, — прошептала Ирина и улыбнулась самой стылой улыбкой, какую шаман у нее видел. Значит, не ошибся.
— Это единственное, что отец был тебе по-настоящему должен и чего не дал, спрятавшись за машиной, квартирой, престижной работой. Потому и нет обмена, а есть длинный счет, который тебе выставили и который ты не хочешь оплачивать. Тебе нечем платить, ты нищая. А знаешь, почему? Родителям платят любовью, полученной в детстве. С самого первого вдоха, с первого объятия. С каждым поцелуем на ночь любовь должна копиться, копиться… Чтобы потом она просто была без всяких вопросов и счетов. У тебя же изначально ничего нет.
Холод обнимал за плечи. Сгущался вокруг Ирины, оттесняя ее от живого пламени костра, оставляя в одиночестве. И как она не старалась держать высоко голову, у нее не получалось. Сила нужна для другого. Уж точно не для того, чтобы бороться с собственным отцом.
— Режь, — выдохнула Ирина и закинула косу за спину. — Давай уже и обратно пойдем.
Азыкгай качнулся темной тенью от камня, ветер подул на ветви и с неба просыпалась снежная крупа.
— Сам справишься? — вполголоса спросил учитель.
— Да, — кивнул Изга.
Плакать на морозе — плохая идея. Вытирать слезы заскорузлой шерстяной варежкой — верх безумия. Кожа горела. Я была уверена, что расцарапала её, если не до крови, то до устойчивых пятен, похожих на ожоги или на ссадины. Хороша красавица, Оюна точно будет довольна.
— Не сиди на холодном, — проворчал Азыкгай в спину, — походи вокруг шкуры.
Ага, как же. Изга уже бил в бубен, я слышала. Один раз попыталась встать у него на пути и хорошо помнила, чем все закончилось. Дайте мне поплакать, в конце концов!
