Черемисы, зарыв мертвого, огораживают могилу наподобие околицы для того, чтобы мертвый не выходил из «сея ограды и не топтал на полях хлеба», – говорит капитан Рычков[80]. Тупилак у эскимосов Дэвисова пролива блуждает около домов, не имея власти в них войти; шаман ангекок извещает о появлении Тупилака, и жители деревни сидят тогда, запершись в своих домах. Прикосновение блуждающей души смертельно, один взгляд ее порождает болезни и несчастья[81]. Особенно шаманисты боятся самоубийц и погибших насильственной смертью. В Новой Гвинее, в случае совершения убийства в какой-нибудь деревне, ее жители в течение нескольких вечеров собираются вместе и поднимают страшный крик, чтобы отогнать душу, если она вздумает возвратиться в деревню. Тела убитых оставляются на месте совершения убийства[82]. У монголов существовали, однако, некоторые ограничения: враждебными и вредными онгонами, т. е. духами, оказывались только души злых людей, души добрых становились благодетельными онгонами[83]. Даже к больному, которому угрожает смерть, дикие люди относятся с большим страхом. В Южной Америке у племени итономов, когда приближается момент кончины, умирающему заклеивают герметически глаза, нос и рот, чтобы его дух не мог причинить никому смерти[84]. Эскимосы, предвидя смертельный исход опасной болезни, строят маленькую снеговую хижину или ставят отдельный шатер, смотря по времени года, и вносят туда больного не через дверь, но в отверстие, устроенное на задней стороне и которое потом заделывается. В хижине оставляют немного пищи, но никто не остается в ней с умирающим. До наступления кончины родные и друзья навешают его по временам, но, заметив приближение смерти, они тщательно запирают дом и оставляют больного эскимоса умирать одного[85]. Улаганские теленгиты в Алтайских горах, для того чтобы покойник не мог вернуться в юрту, выносят его тело не в дверь, а в особое отверстие, проломанное в решетке юрты, в которое труп протискивается с большими усилиями[86]. Самоеды употребляли прежде весьма оригинальный способ, чтобы мертвец не возвращался в чум. Лепехин говорит, что когда покойника вынесут из чума, то через него переходят женщины, чтобы опоганить труп и лишить его возможности встать[87]. Для избежания возврата покойника и его погони наивные дикари употребляют различные ухищрения: бугучанские татары вешают труп на дереве, на котором срубают все сучья, чтобы мертвец по ним не спустился на землю, юраки-самоеды перед уходом с похорон пускают в покойника три стрелы[88], тунгусы, зарыв мертвеца и принеся ему жертву, удаляются, укрывая даже свой след снегом или деревьями, чтобы умершему не могло быть возврата в прежнее жилище[89]. Чаще всего жилище покойника совсем покидается или же уничтожается, а иногда вследствие нескольких смертных случаев дикие племена оставляют свои деревни и переселяются в другое место. Если у эскимосов кто-нибудь случайно умрет в жилой хижине, то это жилище и все вещи, в нем находящиеся, уничтожаются[90]. У центральноафриканских негров при повторении смертных случаев переносят всю деревню[91]. Австралийцы, вынесши умершего из вуурна, т. е. шатра, сжигают это жилье со всеми его принадлежностями[92]. Лапландцы-язычники боялись мертвецов настолько, что в тот же день убегали из того места, где кто-нибудь умер[93]. Юрта умершего якута навсегда покидается, по словам Щукина[94]. У сакаев на полуострове Малакка дом, в котором кто-нибудь умер, сжигается, и это место родственники покидают, оставляя даже весьма выгодные плантации[95]. Макс Бух весьма метко сравнивает отношение христианского миросозерцания к шаманскому и говорит: умерший по христианскому воззрению становится ангелом-хранителем своего ребенка, между тем как по мрачному и ужасающему верованию вотяков-шаманистов даже мать со дня своей смерти делается его врагом[96].
