— У продуктового есть телефон…дак тож другой край, к автостанции бегите, я утром звонил… Да у каруселей есть… У аптеки…– стали подсказывать со всех сторон и вдруг говор захлебнулся, словно людей переключили на другую радиоволну. — … как закончилась? Чего закончилась? Вата говорят, закончилась…Эх, хотел деток порадовать… полчаса проторчал!
Вера с Асей разделились. Вера побежала к автостанции, Ася к — аптеке.
В телефонной будке стояла блондинка в красном пальто и прикрыв трубку ладонью, от души делилась важным и бесконечным. — «Только не рассказывай никому, это тебе по секрету». — И дальше Ася слышала все подробности про Ваську оболтуса, Кирку пересмешницу. Все новые и новые мелкости с именами, визгами, возгласами.
Вокруг ни души. Город вдруг показался таким пустынным, словно объявили тихий час, день, год. Кругом неухоженные дома, стены с обвалившейся штукатуркой, окна с тусклыми выцветшими шторами. Унылый пейзаж не смягчали раскачивающиеся на ветру желтые березы, красные рябины. Слишком вокруг много серого, грустного, словно в баночке с водой, где художник промывал свои кисти.
Чем больше Ася наблюдала за блондинкой, тем больше в ней разочаровывалась. Все в ней казалось напускным, наигранным.«Цыпа» кокетливо хихикала, томно закатывала глаза, словно для поцелуя дула губы трубочкой. Зачем? Ее же не видно на том конце провода.
— Быстрее можно? — не выдержала Ася, постучала в стекло.
— Нельзя! — огрызнулась блондинка и отвернулась задом. На голове прическа больше глобуса: А-ля, Ежик в бигудях!
— Мне надо позвонить в больницу. — Потянула дверь на себя.
Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! — захлопала дверь открываясь-закрываясь.
Ася проиграла, красноречиво большим пальцем черканула себя по горлу. Блондинка демонстративно добавила в паз автомата монету.
Подошел дед.
— До сир пор болтает? — удивился он. Закурил, сел на ограждение из кривой пирамидки кирпичей. Жуя и отрывая мундштук папироски, докурил, кинул в траву, сплюнул, поднялся и за капюшон вытащил блондинку из будки.
— Да вы… да ты…гад… — верещала она и понимала бессмысленность выражения ярости.
— Будя орать! — Дед игриво хлопнул ее по заду. — Дай людям поговорить. Потом добалакаешь. — Подтолкнул Асю к телефону. — Давай шустро.
Ася долго смотрела на серую коробку аппарата. Он словно устоял в схватке с петлюровцами: покоцанный по углам, с мелкими выбоинами, царапинами, но при том невероятно крепкий на вид. Похоже, главный принцип выжить, а не вызвать. На стенах — Аля… –17-, Валя, 5–63–55,… Серега (матерное слово)… позвони…
Паз в виде усеченного лотоса ждал мзду. Ах да! Две копейки! Где ж взять? Ася зашлепала по карманам пропитанными пустотой. Автомат, как и блондинка, бездушен к уговорам.
Дед отворил дверь, сунула монету в паз.
— Чего это? — удивилась Ася.
— Звони быстрей. А то паутиной зарастешь.
Воткнула палец в отверстие на диске и вновь застыла в ступоре.
— А скорая? Это куда?
Дед громко выругался.
— Тебе в скорую чоль?
— Ага.
Дед суетно вернул монету.
— 03! Бесплатно.
Ответили сразу.
— Ноль три. Слушаем!
— Тут это… рожает…
— Фамилия, адрес… — Голос монотонный, без эмоций.
Для Аси все вопросы на завал.
— … говорите громче, я вас не слышу, — напрягался голос на другом конце провода.
— Ну… — Ася тянула время, пугаясь, что голос сейчас разозлится и пропадет.
— Кто рожает-то? — Дед желтыми пальцами держал папироску, щурился от дыма.
— Сестра Лены Прокопович.
— Прокопович, говоришь… — задумался дед. Откусил кончик папироски, сплюнул. — Это Райка чоль? Так ей вроде рано еще.
— Так там это, кажется отец пов… — Ася не смогла выговорить это слово. Она никогда в жизни не скажет это слово. Это очень тяжелое, страшное слово, которое само по себе убийственно-опасное. Мать говорила, что сначала само слово пугает, потом произносишь-привыкаешь, а потом примеряешь-используешь.
— Чего гундосишь? Чего с Пашкой-то? — разозлился старик.
— Откуда я знаю! Их адрес знаете?
— Так тут рядом. Павлика Морозова 17, квартиру не помню. Если посчитать то…
Ася выкрикнула номер дома в телефонную трубку.
— Ждите, — пропел голос и перешел на вечное ту-ту-ту…
Ася даже боялась подумать, если скорая приедет не к той…
Уже стемнело. Промёрзшая насквозь Ася, сидела на крыльце своего дома и проклинала свою трусость — зайти в квартиру не хватало смелости. Враждебность матери сейчас казалась не по силам. Это так же сложно, как прийти в школу в очках, да еще в таких дебильных, какие ей выдали в аптеке: два кругляша в тонкой оправе с проволокой вместо дужек, как у пижона из Неуловимых мстителей. Тот пижон в кино смелый, решительный, он плевал на очки, желтый костюм в клеточку. Он герой, он сражался за правое дело и, если бы партия приказала станцевать в розовых трусах, он бы не задумываясь совершил этот подвиг. А Ася нет, она…добрых слов не подобрать. В последнее время обидные наезды матери уже не помещались в ней, выпирали колкостями, лихорадкой. С Асей, наверное, что-то не так: вместо того, чтобы как все нормальные люди, поговорить с матерью, она не находила себе места от тревог. Эх! была бы здесь Гульназ, она бы точно все разложила по полочкам.
