От холода кеды задубели, превратились в колотушки. Ася процокала на третий этаж, прислушалась у двери. Вроде тихо. Заходя в квартиру, почувствовала запах свежей краски. Стала дышать ртом. Проверила обувную полку — нет, не покрашена — уселась, потянула кеды с пяток. Вздрогнула всем телом, когда услышала резкое «Ну!».
Вспыхнул свет. Мать стояла рядом с синей стеной, словно сигнализировала, что именно окрашено.
— Ну! — повторила мать. Такое отвратительное, гибельное «ну».
Первое что пришло на ум, это наговорить гадости «чего „ну“? не запрягла!», безусловно, в первую секунду получила бы удовольствие от своей смелости, а дальше стало бы стыдно, что не сдержалась. Мать потом обязательно отыграется на отце, заставит стыдиться за свою любимую дочь.
— Ну!
Ну не спроста же она затеяла свое бесконечное «ну». Словно хотела оставить Асю голодной или, наоборот, опоить отравой. Вот пьешь, пьешь и не умираешь. А она смотрит и не понимает, почему ты не подыхаешь «ну, же, ну, — горят пламенем ее глаза, — я тебе в чай полтонны яда вылила!»
Через какое-то время Ася четко поняла, чего от нее ждала мать. Она хотела, чтобы Ася заметила и осознала, что тот прекрасный олимпийский мишка, которого она в прошлом году нарисовала на стене, пропал под толстым слоем синей краски.
Это и правда обидно. До слез обидно. Мишка получился обалденный, характерный. Задорная улыбка, добрый прищур, — все в точности как у художника Виктора Чижикова — автора мишки.
Мать угадала, попала в самое сердце.
Дверь отворилась, ударила Асю по плечу. Ася не заметила, отошла в сторону лишь тогда, когда ее стали дверью отжимать к шкафу.
Отец сразу все понял. На лице появилось чувство вины. Он потянулся к карману, словно у него там был припрятан еще один олимпийский медведь, вытащил кошелек, протянул Асе двадцать копеек.
— Сходи за хлебом. Купи черный.
Ася выскочила на улицу. Сейчас на улице казалось безопаснее, чем дома.
В магазине на полке осталась последняя булка, да и то, наверное, потому что один бок был примят, словно хлеб катали, пинали, топтали. Заплатила, сразу начала откусывать со скошенного края. Она уже съела полбулки, а домой идти не хотелось. Может, отсидеться у Веры или сбежать к Гульназ. Поймала себя на мысли, что сегодня, наверное, в десятый раз вспомнила о бывшей жене брата. После ее ухода семейный уют превратился в труху, словно рухнул дом, который кропотливо и методично строили. Гульназ умела говорить безболезненную правду и принимала решения только с заботой о семье и близких.
В какой-то момент Ася вдруг увидела Веру с Сергеем. У него новая черная куртка, с металлическими молниями на рукаве и карманах. Видно, что импортная одежда придавала Сергею уверенность. Он держал руки в карманах, топорщил локти, чтобы песочная нашивка эмблемы «Союз-Аполлон» на рукаве максимально отсвечивала в слабом свете окон.
Из их разговора выпадали слова… я ему раз… а он мне… вот сюда в челюсть… — не больно? — фигня!.. — я ему по хребетнику…хлебальнику… маман утрясла…
Разговор прервал звук мотора. Уступая, они перешли с дороги на обочину, в траву. Когда машина проехала, воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом опавшей листвы. Они уходили по траве в сторону тайги, откуда приветливо скрипели деревья, ухали совы, кричали зайцы. Почудилось, что в полумраке за деревьями стоят три женщины, очень-очень высокие, объёмные, в длинных хвойных платьях со звездами, и головами с заостренными кокошниками.
Вдоволь наплакавшись, Ася сунула остатки хлеба в карман, хвостиком косы стерла слезы с лица, шеи. Когда она поднималась на третий этаж, в чужих квартирах шумели телевизоры, хрустели голоса, тукали звуки, словно гномы рыли под домом выход к свету, добру, любви — для них это было сокровищем.
Ася грузила себя надеждой, что мать уже успокоилась, забылась, а может, и спит. Сунула ключ в замок. Сзади распахнулась дверь, выглянула соседка баба Нюра. Ася вздрогнула, уронила ключ. Нагнулась за ключом, выронила хлеб.
Растяпа! мысленно себя отругала, подняла хлеб, ключ.
— Ну и ну! — тяжело вздохнула баба Нюра. — Я думала, воры.
— В магазин ходила за хлебом. — Ася замолчала, упорно тыкала ключ в замочную скважину, царапала дверную краску.
Баба Нюра стояла сзади, скучала, шевелила губами. Ага, морщинки разгладились, словно пустили в плаванье горячий утюг.
— Сыграем в карты? — Баба Нюра чихнула. Пустота унесла звук по этажам. — Чих…чих…чих…
Ха-ха…
— Апчи…
Хи-хи…
Ася нарочно прислушивалась к отголоскам. Это походило на марсианскую музыку. Интересно, как называется инструмент, который издает звук космического ветра?
— Сыграем? — повторила баба Нюра.
Ася кивнула. И тут распахнулась дверь. Мать улыбалась, как добрейшее существо.
— Баб Нюра! Как дела, как здоровье?
У них завязался веселый разговор. Очень скоро Ася поняла, что есть шанс проскочить без препятствий. Пока соседки занудно беседовали на два голоса, один мудрее и добрее другого, Ася проскользнула в свою комнату, быстро разделась, натянула одеяло на голову, поджала ноги к подбородку.
