Имя Риити Ёкомицу (1898–1947) не так хорошо известно отечественному читателю, как имена его знаменитых современников – Акутагава Рюноскэ, Дзюнъитиро Танидзаки, Ясунари Кавабата – а между тем в 20–30-е гг. ХХ в. и далее именно он считался в Японии прозаиком номер один, «королем современного романа», а некоторые современники даже именовали его литературным божеством.Действие его самого знаменитого романа «Шанхай» происходит в китайском Шанхае 1925 г., в преддверии Революции 1925–1927 гг., приведшей к власти Чан Кайши. В то время в этом городе нарастали беспорядки, сумятица, лишения и разного рода опасности и угрозы – как для китайского населения, так и для японских экспатов, главных персонажей повествования. И, тем не менее, в то опасное время Шанхай очаровывал и притягивал к себе самых разных иностранцев. Кроме китайцев и японцев в романе действуют англичане, американцы, французы, индийцы, а также русские монархисты, бывшие правительственные чиновники Российской империи, и русские женщины из числа белоэмигрантов, потерявшихся в чужой стране, вынужденные заняться проституцией и грезящие о Москве – той, в которую никому из них уже не суждено вернуться. Среди персонажей романа – коммунисты и марксисты, космополиты и убежденные патриоты, бандиты, бунтовщики и каратели. В кипящем котле этого восточного Вавилона торгуют и грабят, пируют и голодают, развлекаются и дерутся, любят и убивают. Здесь может случиться все что угодно – и случается…
© Т. И. Бреславец, перевод, 2024
© Л. М. Ермакова, предисловие, перевод, 2024
© Издательский Дом «Гиперион», 2024
Высокий прилив вспучил воды реки и устремил их вспять. Сигнальная вышка метеостанции показывала слабую силу ветра. В вечернем тумане шпиль морской таможни затягивало мглой. На бочках, загромождавших мол, сидели до нитки промокшие кули[1]. По тяжелым волнам продвигался потрепанный парусник, кренясь и поскрипывая.
Санки, мужчина с бледным лицом и проницательным взглядом средневекового самурая, обойдя квартал, вернулся на набережную. На скамье, у кромки прибоя, сидели русские проститутки. Тусклый фонарь сампана[2], выгребающего против течения, непрестанно мигал перед их безмолвным взором.
– Торопишься? – спросила по-английски Санки одна из проституток. Он заметил на складках ее двойного подбородка белые пятнышки. – Садись, местечко найдется.
Он молча уселся рядом. Моторные лодки глухо бились о причал, сцепленные друг с другом носами и привязанные к его черным сваям.
– Угости сигаретой, – попросила женщина.
Санки достал пачку и спросил:
– Ты что, каждый вечер сюда приходишь?
– Да.
– Видно, у тебя совсем нет денег.
– Денег?
– Ну да.
– Ни денег нет, ни родины.
– Скверно.
– Еще бы…
Цепляясь за реи, туман струился будто пар. Женщина закурила. Каждый раз, когда лодки, привязанные к каменной стенке, покачивались на волнах, газовый фонарь высвечивал названия судов. От группы китайцев, затеявших на бочках картежную игру, доносилось глухое позвякивание медяков.
– Может, пойдешь со мной?
– Нет, сегодня не получится.
– Фу, как скучно…
Женщина положила ногу на ногу. Вдалеке мост пересек рикша. Санки вынул часы. Коя уже должен был приехать. Он обещал познакомить Санки с какой-то танцовщицей по имени Мияко. Коя занимался пиломатериалами в Сингапуре, а приехал в Шанхай, в этот мрачный китайский порт, чтобы подыскать себе невесту[3].
Свет газовых фонарей, лившийся сквозь влажные ветви лип, падал на сморщенные носки туфель проституток. Вскоре в этих полосах света начали скользить потоки тумана.
– Может, пойдем домой? – предложила одна из женщин.
– Давай.
Женщины поднялись и одна за другой пошли вдоль железной ограды. Одна молодая, шедшая позади остальных, обернулась и мельком взглянула на Санки выцветшими глазами. Сидя с сигаретой во рту, он почувствовал, как его переполняет грусть воспоминаний. Когда Кёко сообщила ему об отъезде, она, уходя, бросила на него такой же прощальный взгляд.
Перешагивая через черные цепи пришвартованных лодок, женщины скрылись среди бочек. После них остались несколько мокрых перьев да растоптанная кожура банана.
Санки откинулся на спинку скамьи и задумался о матери, оставшейся на родине. Она продолжала неустанно писать ему ласковые письма.
Он не был в Японии уже десять лет. Все это время он только и делал, что сидел за решеткой в окошке банка и умудрялся кончиком пера зашивать прорехи в депозитах, куда запускал руку управляющий. Санки наконец осознал, какое нужно иметь безграничное терпение, чтобы стараться аккуратно и честно выявлять нечестность других. И еще, хотя он считал это полной глупостью, его исподволь захватывало очарование смерти. Раз в день, пусть в шутку, но он непременно обдумывал способы покончить с собой. Словно это было единственное средство разобраться с жизнью. Если он, прихватив Кою, выбирался куда-нибудь выпить, то всегда пользовался случаем сказать:
– Вот когда ты раздобудешь миллион иен, ты, вероятно, решишь, что добился успеха. А я достигну его лишь в том случае, если засуну голову в петлю.
В подобном духе он высказывался постоянно, но дальше разговоров дело не шло – снова перед глазами всплывал образ матери, и Санки на следующее утро, отбросив тягостные мысли, как ни в чем не бывало отправлялся на службу. «Я живу только из-за сыновней почтительности. Я – плоть от плоти своих родителей. Своих родителей… Но что я знаю о них?»
В действительности Санки позволял себе только одно – время от времени давать волю слезам, вспоминая далекое детство.
Потом, засунув руки в карманы, он отправлялся на улицы взглянуть на бурное веселье живых людей, приехавших со всего света, напоминающее карнавал.
После того как из Сингапура приехал Коя, Санки впервые за долгие годы воспрянул духом. Они были дружны с начальной школы. Санки был без памяти влюблен в младшую сестру Кои, Кёко. Однако Коя узнал об этом лишь после того, как та вышла замуж. Он в сердцах упрекал друга:
– Ты дурак, точно. Почему не сказал мне об этом ни слова? Если бы сказал, то я…