— Или, — кивает Риндан, — мы наконец-то закончили предварительное расследование. Только документы вначале подпиши.
Но я уже и без того вижу темную папку, зажатую в руке мужчины. Кажется, ему удалось сделать невозможное — и оформить мне допуск к делу. Интересно, чего ему это стоило?
Я подписываю документы — их чертовски много и пару раз даже приходится брать передышку, чтобы перо не дрожало в пальцах. Но Максвелл терпеливо ждет рядом. Судя по всему, он не торопится и, стоит мне расправиться с последним приказом, одобрительно кивает.
— Я не думал, что так все повернется, — признается он, откладывая папку на прикроватную тумбочку, — признаться, недооценил.
— Алвиса? — я удобнее устраиваюсь на подушке.
— Все, — неопределенно машет рукой инквизитор, — хотя в первую очередь, конечно же, его. Но давай я лучше начну сначала?
— Со взрыва лаборатории?
Но Риндан качает головой.
— Намного раньше.
С минуту в комнате царит тишина и, глядя на окно, за которым крупными хлопьями падает снег, я настраиваюсь на разговор. Долгий — сомнений в этом у меня нет.
— Все началось около тридцати лет назад в одной дружной столичной семье, — тихо начинает Максвелл и я откидываюсь на подушку, прикрывая глаза и отдаваясь рассказу, — пожилая бездетная чета все-таки решилась усыновить ребенка — десятилетнего мальчика-сироту, который рос в одном из столичных приютов.
— Вальтца?
— Да. Они были рады даже такой возможности продолжить свой род. Собственно, Лавджой ни в чем не нуждался — баловали его безмерно, давая возможность делать все, что вздумается и исполняя все прихоти. Но Вальтц не наглел. К тому же, в нем открылась безмерная тяга к знаниям, которая только радовала приемных родителей. А когда выяснилось, что он еще и одаренный…
— Разве так бывает? — я приоткрываю глаза, — разве это не известно заранее?
— Бывает, — морщится Риндан, — к сожалению, в приютах зачастую не знают о прошлом детей, которые поступают к ним на воспитание. Собственно, и не хотят знать — но Лавджой и не рассказывал. Лишь в восемнадцать, когда у него пробудился дар он сообщил, что был инициирован. Говорил, что не помнил этого раньше — хотя теперь я в этом сомневаюсь, — инквизитор коротко улыбается.
— Ты… догадывался, что он… — я не договариваю: уж больно нелепо звучит вопрос.
Но меня понимают.
— Да, у меня были соображения, — кивает Максвелл, — во время командировок я был у него дома. Детских снимков у него не было — и все альбомы начинались примерно с одиннадцати лет. Но вопросов не задавал — у нас были не настолько близкие отношения. Приемных родителей Лавджоя к тому времени уже не было в живых и огромный особняк, отошедший Вальтцу, был пуст. А как ты знаешь, свято место…
— … пусто не бывает, — заканчиваю за мужчину я и тут же требовательно на него смотрю, — объясни!
Риндан смеется и легко проводит пальцами по моим растрепавшимся волосам.
— Обожаю, когда ты так задаешь вопросы!
Я хочу возразить, сказать, что ничего особенного в этом нет, но Максвелл уже продолжает:
— То ли состояние Лавджоя, то ли его знания начали притягивать различных людей. К тому времени Лавджой уже служил ведущим инквизитором и ему прочили хорошее будущее и блестящую карьеру. К моменту, когда ему исполнилось тридцать, он уже раскрыл с десяток громких дел и имел хорошее имя в определенных кругах.
Инквизитор замолкает, отбрасывает с лица волосы и глядит на окно. Я повторяю его движение, но не вижу ровным счетом ничего: прикроватный столик и стоящая на нем лампа загораживают весь обзор, поэтому я лишь вопросительно смотрю на мужчину.
— Снег, — коротко поясняет тот, беря меня за руку, — опять метет.
— Зима же, — улыбаюсь.
Мне безумно хочется спуститься вниз и ощутить снег на ладонях. Но наш семейный исследователь, кажется, взялся за меня всерьез — и от его многочисленных зелий меня даже не держат ноги.
— Лавджой, — напоминаю я, возвращая Риндана к тебе разговора.
— Да, Лавджой, — послушно соглашается он, проведя рукой по лицу, — ему прочили прекрасное будущее. Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы.
Труба отопления, протянутая вдоль стены, протяжно гудит, принося в комнату новую порцию тепла.
— Тогда в столице поднимали голову сразу несколько запрещенных организаций. Кардинал только вступил в должность и его позиция была достаточно шаткой, — он коротко улыбается, — молодой мальчишка, как считали в народе, плохо подходил на роль королевского наместника.
— Как показало время, в народе ошибались, — констатирую я очевидное.
— Да, он действительно стал всеобщим любимцем, — кивает Риндан, — но позже. А тогда на него организовали настоящую охоту. Чего только стоят три покушения! Это сейчас я понимаю, что фанатики уже тогда видели в нем угрозу — ведь он сразу дал понять, что не намерен проявлять толерантность к инакомыслящим. И инакомыслящие это услышали.
Я вздыхаю — как иногда мало нужно для человеческой ненависти. Кардинал в свое время тоже хлебнул фунт лиха — но умудрился не только сохранить лицо, но и обрести всенародное признание.
