У меня действительно выходит справиться меньше, чем за два часа. Состояние к этому моменту ухудшается — я едва фокусирую зрение от боли и, когда магический передатчик взрывается трелью, беру трубку практически наощупь.
— Мейд?
Я прикусываю губу, понимая, что сейчас буду делать то, чего очень не люблю.
— Ирмис, есть новости?
— Полагаю, ровно то же, что и у тебя. Могу занести протокол.
— Давай, — соглашаюсь я и время до прихода дознавателя коротаю у камина: близость живого огня будто облегчает мое состояние.
Парень приходит через пару минут. Без стука входит в комнату, занимая будто весь проем и, оглядев помещение, смущенно улыбается:
— У тебя уютно.
— Чаю? — предлагаю я.
Но Ирмис качает головой:
— Дел невпроворот. У себя выпью.
— Что-то увидел? — задаю следующий вопрос.
— Не уверен, что больше твоего. Вот протокол, — на край стола ложится пара исписанных листов, а парень виновато морщится, — это копия, можешь себе оставить. Прости, я побегу? У меня три допроса плотняком.
— Да, конечно, — спохватываюсь я, — спасибо.
При такой загрузке просить Ирмиса заменить меня на допросе — не уважать коллегу. Глядя, как за дознавателем закрывается дверь, я прикидываю, сколько времени у меня в наличии. Пьяных допрашивать я не люблю — толку мало, гонору много, а выхлопу вообще никакого: во всех эмоциях сомневаться приходится.
Но все происходит куда удачнее: я как раз дочитываю писанину Ирмиса, как передатчик оживает: дежурный гвардеец кратко информирует меня о том, что цветочник пришел в себя и может связно выражать свои мысли. Это меня устраивает — я беру протокол, подхватываю свой планшет и практически следом за гвардейцем выхожу из кабинета.
Внизу настоящее столпотворение: задержанные не помещаются в допросных и ждут своей очереди на лавке в коридоре. Проходя мимо, я понимаю досаду Лоуренса: день действительно очень напоминает проклятье — таких за мои пять лет работы было всего два.
Не везет, конечно, дежурным.
Цветочник ждет меня в седьмой допросной. Удивиться я не успеваю, видя на постаменте за завесой отрицания Максвелла. Риндан окидывает меня быстрым взглядом и хмурится, но я не обращаю внимания: в такие дни я действительно выгляжу не очень.
— Именем Великой тримудрой Богини! — начинает секретарь.
Пока губы сами по себе произносят заученные фразы протокола, я стараюсь впитать букет эмоций, который исходит от свидетеля. Цветочник, по документам оказавшийся мистером Уильямом Остином, действительно ничего не заметил. Более того — вместо четких эмоций мне приходится довольствоваться невнятной смесью из сомнения и неуверенности, обильно приправленной щедрой щепоткой тревоги. После нескольких десятков вопросов, осознав, что ничего не добьюсь, я машу рукой и секретарь быстро заканчивает этот фарс. Остина уводят до завтра, а я не торопясь, как во сне, собираюсь.
— Мейделин, с тобой все в порядке? — раздается над ухом.
Я улыбаюсь пересохшими губами.
— Все нормально, Риндан. Это… бывает.
Максвелл кивает, принимая ответ. И на том спасибо!
— Тебя проводить?
Я уж думаю отказаться, но головокружение не оставляет мне никаких шансов.
— Да, пожалуйста.
Мы покидаем допросную через внутреннюю дверь, выходя туда, куда выводят обвиняемых и свидетелей — в узкий коридор, ведущий в подземелья. Инициатива принадлежит инквизитору и я ему благодарна — повторно пробираться через толпы народу у меня нет никакого желания. Максвелл пропускает меня вперед по ведущей вверх лестнице и придерживает дверь заднего хода. И лишь после того, как мы оказываемся на улице, нарушает тишину:
— С тобой точно все в порядке? Ты очень бледная.
— Да… — я вдыхаю морозный воздух, решаясь на откровенность, — это ежемесячное недомогание.
Он понимает все правильно. Предлагает руку и, аккуратно поддерживая под локоть, ведет к калитке.
— Я приеду после работы. Может, заехать в аптеку?
— Не нужно. У меня аллергия на большинство обезболивающих зелий.
Я хочу добавить, что облегчить недомогание могут только зелья Джо, но вижу подъезжающий экипаж и замолкаю. Позволяю Риндану усадить меня на жесткое, обитое кожей сиденье и улыбаюсь, слыша фразу, которую он бросает вознице:
— Аккуратней, не растряси.
Дома я первым делом набираю теплую ванну и долго лежу в ней, чувствуя, как боль слабеет. Мысли, окутывающие голову большим туманным облаком постепенно рассеиваются, уступая место сути.
Зачем Ульрих пришел на площадь? Вряд ли просто повидаться — наверняка инквизитор на что-то рассчитывал. А на что? Информация? Деньги? Сразу и не скажешь.
Но вот то, что он не ожидал нападения — это факт. Убийца явно подошел сзади — или выждал момент, пока Вермейер повернется к нему затылком. И все бы ничего, кроме одного — незнакомым людям спину зря никто подставлять не будет.
Так что то, что инквизитор знал своего убийцу- бесспорный факт.
Пользуясь тем, что в голове проясняется, я поднимаюсь на ноги. Медленно вытираюсь, облачаюсь в ночную рубашку и, набросив на плечи шаль, делаю себе чай. Дополняю чашку парой крошечных бисквитов и, прихватив с подоконника книгу, поднимаюсь вверх.
