Глядя на эти бесконечные, вечные волны, я вспомнил все свои утраты с той штормовой ночи: тюрьму, пытки, уход Карлы, отъезд Уллы, исчезновение Кадербхая и его совета, арест Ананда, смерть Маурицио, Рашида, Абдуллы, возможную смерть Модены. И Прабакера – самое невероятное: Прабакер тоже мертв. А я – один из них – гуляю, разговариваю, смотрю на бурные волны, но сердце мое мертво, как у них всех.
– А как же ты? – спросила Лиза.
Я ощущал на себе ее взгляд, чувствовал эмоции, которые выдавал ее голос: симпатию, нежность, возможно, даже любовь.
– Если я останусь, а я определенно собираюсь остаться, что ты будешь делать?
Я смотрел на нее некоторое время, читая рунические письмена в ее небесно-голубых глазах. Потом встал, отошел от стены, обнял ее и поцеловал. То был долгий поцелуй: пока он длился, мы прожили вместе целую жизнь – жили, любили друг друга, старели и умерли. Когда наши губы разомкнулись, эта жизнь, где мы могли бы обрести прибежище, сжалась до искры света, которую мы всегда разглядим в глазах друг друга.
Я мог бы ее полюбить. Может быть, я и любил ее немного. Но иногда худшее, что ты можешь дать женщине, – это полюбить ее. А я по-прежнему любил Карлу. Да, я любил Карлу.
– Что я буду делать? – спросил я, повторяя ее вопрос. Удерживая ее за плечи на расстоянии вытянутых рук, я улыбнулся. – Хочу немного побыть под кайфом.
И я уехал, даже не оглянувшись. Оплатил аренду своей квартиры за три месяца, дал солидную мзду сторожу на автостоянке и консьержу в доме. В кармане у меня был надежный фальшивый паспорт, запасные паспорта, а пачку наличных я сунул в сумку, которую оставил вместе с мотоциклом «энфилд буллит» на попечение Дидье. Потом взял такси до опиумного притона Гуптаджи, вблизи улицы Десяти Тысяч Шлюх – Шокладжи-стрит, – и поднялся на третий этаж по истертым деревянным ступенькам.
Гуптаджи предоставлял курильщикам опиума большую комнату с двадцатью спальными матами и деревянными подушками. Для клиентов с особыми запросами были предусмотрены отдельные комнаты за этим, открытым, притоном. Через очень узкий дверной проем я вышел в потайной коридор, ведущий в эти задние комнаты. Потолок здесь был такой низкий, что мне пришлось пригнуться, передвигаясь почти ползком. В комнате, которую я выбрал, были койка с капковым матрасом, потрепанный коврик, маленький шкаф с плетеными дверцами, лампа под шелковым абажуром и большой глиняный горшок, наполненный водой. Стены с трех сторон были из тростниковых циновок, натянутых на деревянные рамы. Четвертая стена, в изголовье кровати, выходила на оживленную улицу арабских и местных мусульманских торговцев, но окна были закрыты ставнями, так что лишь несколько ярких пятен солнечного света пробивалось сквозь щели. Потолок отсутствовал: вместо него взгляду представали тяжелые, пересекающиеся и соединенные друг с другом стропила, поддерживающие крышу из глины и черепицы. Этот вид был мне хорошо знаком.
Гуптаджи получил деньги и инструкции и оставил меня одного. Поскольку комната располагалась прямо под крышей, здесь было очень жарко. Я снял рубаху и выключил свет. Маленькая темная комната напоминала тюремную камеру ночью. Я сел на кровать, и почти сразу же нахлынули слезы. Мне уже случалось прежде плакать в Бомбее: после встречи с прокаженными Ранджита, и когда незнакомец омывал мое истерзанное тело в тюрьме на Артур-роуд, и с отцом Прабакера в больнице. Но та печаль и страдания всегда подавлялись: мне как-то удавалось избежать самого худшего – сдержать поток рыданий. А здесь, в этой опиумной берлоге, оплакивая свою загубленную любовь к погибшим друзьям, Абдулле и Прабакеру, я дал волю чувствам.
Для некоторых мужчин слезы хуже, чем побои: рыдания ранят их больше, чем башмаки и дубинки. Слезы идут из сердца, но иные из нас так часто и так долго отрицают его наличие, что, когда оно начинает говорить, одно большое горе разрастается в сотню печалей. Мы знаем, что слезы – естественное и хорошее душевное проявление, что они свидетельство силы, а не слабости. И все же рыдания вырывают из земли наши спутанные корни; мы рушимся, как деревья, когда плачем.
Гуптаджи дал мне достаточно времени. Когда наконец я услышал скользящий шаркающий звук его сандалий у двери, я стер следы печали с лица и зажег лампу. Он принес и разложил на маленьком столике все, о чем я просил: стальную ложку, дистиллированную воду, одноразовые шприцы, героин и блок сигарет. С ним была девушка. Он сказал, что ее зовут Шилпа и он поручил ей прислуживать мне. Она была совсем юной, моложе двадцати лет, но с печатью глубокой угрюмости на лице, свойственной привычной к работе профессионалке. В ее глазах притаилась надежда, готовая огрызнуться или уползти, как побитая собачонка. Я попросил ее и Гуптаджи уйти, а потом приготовил себе немного героина.
