– Если говорить о свете, то этот свет какой-то странный, – говорил я, выдыхая клубы пара. – Солнце сияет, но оно холодное. В нем нет тепла, и ты ощущаешь себя так, словно попал в мертвую зону между холодным солнцем и еще более холодной тенью.
– «Мы выброшены на берег в переплетении мерцаний…» – процитировал Кадер, и я так поспешно обернулся к нему, что ощутил резкую боль в шее.
– Что вы сказали?
– Это цитата, – ответил Кадер после паузы, понимая, насколько это важно для меня. – Строчка из стихотворения.
Я вытащил из кармана бумажник, порылся в нем и извлек сложенный листок бумаги, настолько измятый и истертый, что, когда я развернул его, места на сгибах оказались порванными. То было стихотворение Карлы, переписанное мною из ее дневника двумя годами раньше, когда я пришел в ее жилище с Тариком в «ночь диких псов». С тех пор я носил его с собой. В тюрьме на Артур-роуд полицейские офицеры отобрали у меня эту страничку и разорвали на мелкие кусочки. Когда Викрам выкупил меня из тюрьмы, дав взятку, я записал стихотворение Карлы еще раз, по памяти, и всегда имел его при себе.
– Это стихотворение, – взволнованно заговорил я, держа перед собой превратившийся в лохмотья, трепещущий на ветру листок так, чтобы он мог его видеть, – было написано женщиной по имени Карла Саарнен. Той самой, что вы послали вместе с Назиром к Гуптаджи, чтобы вытащить меня оттуда. Я удивлен, что вы знаете его. Просто невероятно.
– Нет, Лин, – спокойно ответил он. – Это стихотворение было написано суфийским поэтом по имени Садик-хан[149]. Я знаю многие его стихи наизусть: он мой любимый поэт и любимый поэт Карлы.
Его слова леденили мое сердце.
– Любимый поэт Карлы?
– Думаю, что да.
– А насколько… насколько близко вы знаете Карлу?
– Я знаю ее очень хорошо.
– А я думал… думал, вы познакомились с Карлой, когда вытащили меня от Гупты. Она сказала, то есть мне показалось, что она сказала, будто увидела вас впервые именно тогда.
– Нет, Лин, это неверно. Я давно знаю Карлу, она на меня работает. Во всяком случае, она работает на Абдула Гани, а тот работает на меня. Но она должна была рассказать тебе об этом, разве не так? Неужели ты не знал? Я очень удивлен. Был уверен, что Карла говорила тебе. И уж конечно, я говорил с ней о тебе много раз.
В моем мозгу, как в темном овраге, куда с ревом падают звонкие струи воды, – сплошной шум и черный страх. Что там говорила Карла, когда мы лежали рядом, борясь со сном, во время эпидемии холеры? «А потом я оказалась однажды в самолете, где встретила индийского бизнесмена, и с тех пор моя жизнь изменилась навсегда…» Был ли это Абдул Гани? Его ли она имела в виду? Почему я не расспросил Карлу подробнее о ее работе? Почему она ничего мне не рассказала? И что она делала для Абдула Гани?
– А какую работу она делает для вас, для Абдула?
– Разную. Она многое умеет.
– Я знаю, что она умеет! – сердито огрызнулся я. – Какую работу она выполняет для вас?
– Помимо всего прочего, – Кадер проговорил это медленно и отчетливо, – она находит полезных, способных иностранцев вроде тебя. Людей, которые могли бы работать на нас, если бы в том возникла нужда.
– Что?! – выдохнул я.
Это, по сути, не было вопросом. Я чувствовал себя так, словно частицы моего существа – замерзшие куски моего лица и сердца падают, разбиваясь, вокруг меня.
Он вновь заговорил, но я резко оборвал его:
– Вы хотите сказать, что она завербовала меня для вас?
– Да. И я очень рад, что она это сделала.
Внутренний холод внезапно разлился по телу, побежал по жилам, и даже глаза теперь были словно из снега. Кадер продолжал идти, но, заметив, что я стою на месте, тоже остановился. Он все еще улыбался, когда повернулся ко мне. В это мгновение к нам подошел Халед Ансари, громко хлопая в ладоши.
– Кадер! Лин! – приветствовал он нас со своей обычной грустной полуулыбкой, которая так мне нравилась. – Я принял решение. Хорошенько подумал, Кадерджи, как вы и советовали, и решил остаться. По крайней мере, на какое-то время. Прошлой ночью здесь был Хабиб – часовые видели его. За последние две недели он совершил столько безумств на дороге в Кандагар – с русскими пленными и даже с некоторыми пленными афганцами… Ужасная мерзость… Я, вообще-то, не очень впечатлителен, но все это так жутко, люди так напуганы, что собираются что-то с ним делать – скорее всего, просто застрелить, когда увидят. Нужно, говорят, охотиться на него, как на дикого зверя. Я должен… Я должен попытаться как-то помочь ему. Хочу остаться, разыскать его и уговорить вернуться в Пакистан со мной. Так что отправляйтесь сегодня ночью без меня, а я подойду недели через две. Вот и все, пожалуй, что я хотел сказать.
– А как насчет той ночи, когда я повстречал вас и Абдуллу? – спросил я сквозь зубы, стиснутые от холода и леденящего страха, который, как приступы боли, судорогой пронизывал все мое существо.
– Ты забыл, – ответил Кадер-хан.
