– Лорд Робертс… Впрочем, должен отвлечься. Знаешь, Лин, у моего первого учителя, моего дорогого эсквайра Маккензи, была присказка: «Как у дядюшки Бобса». Он все время ее повторял, и я тоже стал ее использовать, подражая его манере речи. И вот однажды он сказал мне, что эта присказка происходит от прозвища лорда Фредерика Робертса. Оказывается, этот человек, сотнями убивавший афганцев, был так добр к своим английским солдатам, что они называли его «дядюшка Бобс» и говорили, что под его началом все будет хорошо, «как у дядюшки Бобса». Никогда раньше не употреблял этого выражения после его рассказа. И еще очень странная вещь: мой дорогой эсквайр Маккензи был внуком человека, воевавшего в армии лорда Робертса. Его дедушка и мои родственники воевали друг против друга во второй англо-афганской войне. Вот почему эсквайра Маккензи так завораживала история моей страны, вот почему он так много знал о тех войнах. Благодарение Аллаху, у меня был такой друг и такой наставник в ту пору, когда жили еще люди, носившие шрамы сражений той войны, на которой погиб его дед и мой тоже.
Он вновь замолчал. Мы прислушивались к завываниям ветра, ощущая покусывание первых снежинок принесенного им нового снегопада, – то был пронизывающий ветер, дующий со стороны далекого Бамиана и несущий снег, лед и морозный воздух с гор до самого Кандагара.
– И вот лорд Робертс вышел из Кабула с десятитысячным войском, чтобы снять осаду с Кандагара. Две трети его армии составляли индийские солдаты – эти сипаи были хорошими воинами. Робертс повел их из Кабула в Кандагар, пройдя расстояние триста миль за двадцать два дня, – куда более длинный путь, чем проделали мы из Чамана до этих мест, а у нас, как ты знаешь, ушел на это месяц – с хорошими лошадьми и с помощью населения деревень, что встречались нам по дороге. А они шли через покрытые льдом горы и выжженную солнцем пустыню, а через двадцать дней этого невероятного, адского марша выдержали великую битву против армии принца Айюб-хана и победили. Робертс спас англичан, осажденных в городе, и с того дня стал фельдмаршалом, под началом которого были все солдаты Британской империи. Его всегда называли Робертсом Кандагарским.
– Принц Айюб был убит?
– Нет. Он бежал, и тогда англичане посадили на трон его близкого родственника Абдула Рахман-хана. Он тоже был моим предком и управлял страной столь мудро и умело, что британцы не имели подлинной власти в Афганистане. Ситуация была точно такой же, как раньше, – до того как великий воин и великий убийца «дядюшка Бобс» проделал путь через Хайберское ущелье, чтобы начать эту войну. И вот к чему я это все говорю: мы сейчас сидим здесь и смотрим на мой горящий город. Кандагар – ключ к Афганистану. Кабул – сердце, но Кандагар – душа нации: тот, кто владеет Кандагаром, владеет всем Афганистаном. Когда русских заставят уйти из моего города, они проиграют войну. Но не раньше.
– Ненавижу это все, – вздохнул я, внутренне убежденный, что новая война ничего не изменит: войны вообще, по существу, ничего не меняют.
«Самые глубокие раны оставляет мир, а не война», – размышлял я. Помню, я подумал тогда, что это умная фраза и что стоит ввернуть ее когда-нибудь при случае в разговор. Тот день я запомнил в деталях: каждое слово и все эти глупые, напрасные, неосторожные мысли, словно судьба только сейчас бросила их мне в лицо.
– Ненавижу это все, – повторил я, – и рад, что мы сегодня отправляемся домой.
– С кем ты здесь дружишь? – спросил Кадер.
Вопрос меня удивил: я не мог понять, зачем он задан. Видя, что я озадачен, даже изумлен, он задал его снова:
– Кто твои друзья из тех, с кем ты познакомился здесь, в горах?
– Ну, наверно, Халед и Назир…
– Значит, Назир теперь твой друг?
– Да, друг, – рассмеялся я. – И Ахмед Задех мне нравится. И Махмуд Мелбаф, иранец. А еще Сулейман и Джалалад – дикий ребенок. И Захер Расул, крестьянин.
Кадер кивал, пока я перечислял своих друзей, но никаких комментариев не последовало, и я почувствовал, что могу продолжать:
– Они все хорошие люди, я так думаю. Все, кто здесь. Но те, кого я назвал… у меня с ними самые лучшие отношения. Вы это хотели узнать?
– Какое задание из тех, что приходится здесь выполнять, твое любимое? – спросил он, меняя предмет разговора столь же быстро и неожиданно, как это мог бы сделать его тучный друг Абдул Гани.
– Любимое… Может показаться бредом, никогда не думал, что скажу такое, но, наверно, самая любимая моя работа – ухаживать за лошадьми.
Он не смог сдержать смех. Я был почему-то уверен, что он думает о той ночи, когда я въехал в лагерь, свисая с шеи моей лошади.
– Признаю, – усмехнулся я, – что не являюсь лучшим в мире наездником.
Он рассмеялся еще громче.
– Но я стал скучать по лошадям, когда после приезда сюда вы приказали устроить конюшню в нижней пещере. Смешно, но я привык, что они рядом, и мне всегда становится легче на душе, когда я спускаюсь вниз, чтобы навестить их – почистить и покормить.
