Кельдерек решил, что это какое-то местное образное выражение, каким принято отвечать на благодарности гостя или путника. Он поднял котомку и оперся на подставленную руку провожатого. В молчании они двинулись вниз по склону, петляя между маленькими куполами муравейников и травянистыми кочками, и вскоре приблизились к зарослям высокой травы у расселин. Здесь старик без единого слова остановился, поклонился и уже широко зашагал прочь, когда Кельдерек запоздало сообразил, что тот уходит.
— Мы с вами еще увидимся? — громко спросил он, но старик, казалось, не услышал.
Пожав плечами, Кельдерек снял с плеча котомку с едой и сел на землю. Хлеб был черствым, весь сок в тендрионах давным-давно высох. Съев все до последней крошки, Кельдерек почувствовал жажду и осмотрелся по сторонам. Воды взять негде, разве только в каком-нибудь из оврагов есть родник или озерцо, но искать во всех трех у него нет сил. Он решил заглянуть в ближайший: Шардик вряд ли нападет на него, даже если вдруг бодрствует. Ну а если ни блеска, ни плеска воды он в сумраке не различит, так просто обойдется без питья, вот и все.
Спутанная трава и бурьян стояли по пояс. «Летом здесь, должно быть, заросли почти непроходимые, — подумал Кельдерек, — настоящая чаща». Всего через несколько шагов он споткнулся о какой-то твердый предмет и нагнулся, чтобы его поднять. Это оказался меч, местами изъеденный ржавчиной почти насквозь, с изящной рукоятью, украшенной почерневшей серебряной инкрустацией в виде узора из цветов и листьев: меч аристократа. Гадая, откуда он здесь взялся, Кельдерек лениво рубанул мечом по траве. Клинок переломился у основания, как сухая корка, и улетел в крапиву. Кельдерек швырнул рукоять следом и двинулся дальше.
Обрыв оврага вблизи оказался даже круче, чем выглядел издали: почти отвесным. Зловещее что-то чудилось в атмосфере этого места, невозделанного и бесплодного посреди изобильной равнины. И что-то странное слышалось в шуме легкого ветерка в листве: прерывистые низкие стоны, подобные стонам зимнего ветра в огромном дымоходе, но тихие, словно приглушенные расстоянием. Теперь затуманенному усталостью воображению Кельдерека края расселины представились краями глубокой ножевой раны. Он приблизился к самому обрыву и посмотрел вниз.
Под ним простирались верхние ветви деревьев, растущих ниже по склону. Блеск листвы, гудение и мелькание насекомых. Две огромные бабочки, только что проснувшиеся после зимы, махали кроваво-красными крыльями на уровне его пояса. Взгляд Кельдерека медленно проскользил по макушкам древесных крон и вернулся к крутому склону под ногами. Дунул ветер, ветви шевельнулись, и Кельдерек вдруг в страхе отпрянул назад — словно человек, внезапно понявший, что улыбчивый незнакомец, с которым он разговаривает, на самом деле безумец, собирающийся напасть на него и убить. Судорожно цепляясь за кусты, он напряженно вгляделся в расселину.
Под деревьями не было ничего, кроме темноты: темноты пещеры, темноты стоячего воздуха, населенного слабыми, гулкими звуками. За комлями нижних деревьев голая каменистая земля круто уходила вниз, сначала в сумрак, потом в густую черноту. Звуки, доносившиеся до него, были эхом, похожим на колодезное, но многократно умноженным в полете из невообразимой глубины. В холодном воздухе слышался слабый тошнотворный запах — не смрад гниения и разложения, а скорее запах вековой пустоты, где нет ни жизни, ни смерти, некой бездонной пропасти, куда с начала времен не ступала ничья нога, не проникал ни единый луч света. Зачарованный ужасом, Кельдерек распластался на животе, нашарил поблизости камень и швырнул вниз между ветвями. В тот же миг в памяти у него всплыло смутное воспоминание: ночь, страх и тяжкая поступь неведомой судьбы в темноте. Но столь велик был ужас, владевший сейчас Кельдереком, что воспоминание улетучилось, как сон, так и не прояснившись. Камень прошелестел в листве, ударился о ветку — и все, больше не раздалось ни звука. Мягкая почва? Сухие листья? Он бросил еще один камень, целясь в середину расселины, — и опять не услышал звука падения.
Шардик… где он? Кельдерек пристально всмотрелся в сумрак, ища хоть какое-нибудь подобие уступа на обрывистом склоне; ладони у него вспотели, ступни закололо от леденящего страха перед провалом, зияющим под ним.
Неожиданно, в порыве молитвы и отчаяния, он возопил:
— Шардик! Владыка Шардик!