Позвонили из популярного журнала, попросили интервью – к тридцатилетию творческой деятельности.
Ну что ж, это было закономерно; правда, известная поэтесса отмечала не такой уж серьезный свой юбилей, «первый юбилей» – пятидесятилетие, но публиковать стихи она начала рано, давно приобрела имя – не из звездных и скандальных, а из тех, что зарабатываются годами труда, бесстрашной искренностью интонации и некой последовательностью судьбы. На рубеже эпох, когда надломились и рассеялись многие имена, ее голос зазвучал с новой спокойной горечью и был услышан молодыми. Так что многие издания встрепенулись.
Итак, позвонили из популярного журнала, и она дала согласие встретиться и поговорить.
– Нина Аркадьевна, но журнал у нас роскошный, глянцевый, – продолжал журналист. – Нужна хорошая фотография.
– Приходите, покопаемся, – сказала она. – У меня этих фотографий – вагон и прицеп…
– А у нас, знаете, свой фотограф… Один из самых известных, может, слыхали – Михайлов. Очень серьезный господин! Снимает исключительно на черно-белую пленку… Только это, конечно, займет дополнительное время…
Она испугалась, что вот, пропадет целый день, собралась мягко отвести эту напасть, но журналист взмолился, стал доказывать, что надо, надо для хорошей публикации, и видно было, что ему не все равно, а значит, профессионал. Перед профессионалами же – в любом деле, будь то парикмахер, сантехник или высококлассный хирург, – она благоговела и чувствовала себя с ними абсолютно защищенной.
– Ну хорошо, бог с вами, – сдалась она. – Но ведь он станет мучать меня, я этого не люблю.
Парень оказался совершенно искренним.
– Конечно, станет! – воскликнул он почти радостно. – Обязательно будет мучать! Но потом вам останутся великолепные, редкие снимки – на все случаи жизни. Хоть в газету, хоть в книжку, хоть на стену в рамочку.
Так оно и получилось.
Само интервью прошло легко, как-то почтительно-приятельски: молодой человек оказался
Словом, за час управились и остались друг другом довольны.
Тут он спохватился, стал одеваться и пообещал, что вот-вот, минут через десять-пятнадцать,
– Кто это – они? – спросила поэтесса.
– Ну, Михайлов и еще один, визажист…
– Кто-кто?!
Журналист смущенно и плутовски улыбнулся. Он уже стоял в дверях.
– Нина Аркадьевна, дорогая, но ведь если б я сразу сказал, что явится целая команда, вы бы меня и на порог не пустили?
– Конечно не пустила бы! – возмутилась она.
– Вот видите, пришлось снагличать. Простите ради бога, и…
В дверь позвонили, на пороге стояли двое; произошла некоторая рокировка – журналист откланялся, а двое вошли… Вот не было печали!
Один – пожилой и угрюмый, – собственно, и был фотографом. Он молча расставлял какую-то треногу с козырьками, вешал лампы, протягивал провода к розеткам…
Второй никем не был. Просто ходил, шатался по квартире, рассматривал книжные полки, фотографии на стенах и на письменном столе… Никуда не торопился. Это был высокий блондин лет двадцати семи, как-то по особенному изысканно одетый. Ничего броского или экстравагантного на нем не было. Но вся блекло-серая гамма мягких вельветовых брюк, джемпера и рубашки с открытым воротом, щегольская клетчатая кепка, которую он положил на стул в прихожей, длинный темно-вишневый шарф, оставшийся валяться на плечах, словно в изнеможении, неуловимо изобличали – тоже, как это ни странно, – профессионала.
У него была странная мимика нижней части лица. Вернее, просто необычного строения губы – припухлые и сложенные так, словно самих губ-то и нет, как будто он их вобрал в рот. Получалась какая-то постоянная глухая усмешка, не совсем уместная, – вроде он знает что-то особенное, чего пока не знает никто, и постоянно на это намекает.
– Витя, поищи-ка что-нибудь… – хрипло сказал фотограф Михайлов.
Она поняла, что эта тоска смертная надолго. Может, и весь вечер пропадет.
– У вас есть что-нибудь интересное? – спросил блондин, Витя, – в смысле реквизита?
– У меня не театр, – сказала она. – Вы что имеете в виду?
– Ну… шляпы какие-нибудь, шарфы, шали… Надо вас задрапировать…
– Да вы что! – удивилась она. – Вы, наверное, спутали. Я не танцовщица.
– Вы – женщина! – возразил Витя и опять улыбнулся своей странной улыбкой.
Нина Аркадьевна пожала плечами, пошла в прихожую и принесла оттуда две широкополые шляпы – бежевую и черную. Бежевую они сразу отмели, когда же она надела черную, они ахнули – так ей шли широкополые черные шляпы (она знала это и всегда покупала их себе в разных странах), – оживились, задвигались, потребовали и черное пальто, которое тоже оказалось в прихожей.
