В новом тысяча девятьсот пятидесятом году Маринке пришлось туговато: хотя завод официально считался моторным, а турбины у него шли вообще «вне плана», именно турбин от нее страна требовала все больше и больше. Именно таких, слабеньких да паршивеньких – но как раз такие и оказались самыми востребованными. Потому что такая турбина делала электричества достаточно, чтобы обеспечить энергией простенькую газоочистительную установку, которая выделяла чистый метан из того, что пёрло из биореакторов. А ворсменкие котлостроители как раз под такую турбину давно уже наладились очень качественные котлы делать, как раз газовые – но котел пара достаточно вырабатывал для вращения турбины только когда в топку ему уже очищенный метан и поступал. И турбины, и котлы уже давно были не такими, какие при пуске трех ворсменских заводов производились: теперь турбину вращал пар под триста градусов с давлением в сто двадцать атмосфер и вся установка из кубометра метана извлекала чуть меньше трех киловатт-часов, то есть по сравнению с первой моделью стала вдвое экономичнее. И сжигала в топке за час всего чуть больше сорока кубов метана, а газоочиститель с пятидесятикиловаттным мотором за тот же час выдавал очищенного метана в двадцать раз больше.
А как раз биореакторов (в основном, конечно, мезофильных, попроще) в деревнях по всей стране ставилось очень много, их чуть ли не в каждой деревне старались соорудить. Пока не получалось, так как очень трудно стало нужный цемент найти, но народ старался, и на Маринку (как на «единственного изготовителя» этих турбин) руководство давило со всех сторон. Не все руководство, Зинаида Михайловна, например, категорически была против любого подобного давления и со стороны КБО ее прикрывала как могла, но она-то считалась лишь «административным начальником», а на Маринку давили в основном по партийной линии. Тоже не все, Сергею Яковлевичу хватило лишь однажды на эту тему со старой бухгалтершей схватиться и больше он на эту тему вообще не возникал, но вот другие, причем совершенно «посторонние» первые секретари постоянно слали Маринке угрожающие телеграммы и даже жаловались на нее в ЦК, обвиняя чуть ли не антисоветской деятельности.
Жалко, что я об этом раньше не знал, Маринка мне пожаловалась на угрозы только когда ее вызвали в ЦК партии. Ну а я, когда она мне, плача, по телефону про этот вызов сказала, немедленно отправился к товарищу Кирееву:
– Сергей Яковлевич, тут дело государственной важности.
– Ну говори, у тебя все дела государственной важности или ты хотя бы сортир можешь без важности сходить?
– Я же сказал «государственной», а не «областной». Мне просто нужно срочно по телефону поговорить.
– А что, у тебя дома телефон сломался? Я распоряжусь, чтобы немедленно починили, и если это не на линии авария…
– У меня телефон не той конструкции, мне вот этот нужен, – и я снял трубку с аппарата с гербом Союза вместо диска. – Добрый день, это Шарлатан, мне нужно срочно поговорить с Иосифом Виссарионовичем по исключительно важному и срочному государственному делу.
– Ну ты и нахал, впрочем, всегда таким был. Мне выйти?
– Нет, я на минуту и от партии у меня в любом случае секретов нет. А от партийного руководства тем более, и вам тут стоит быть в курсе… Алё, Иосиф Виссарионович? Да, это я. Тут дело такое: в ЦК срочно вызвали Маринку Чугунову, можно вместо нее я приеду? Я лучше нее объясню товарищам, что за проблема и как ее решить можно.
– Товарищ Шарлатан, а вам не кажется, что вы лезете не в свое дело? Вы же вообще еще не коммунист, а дело, как я понимаю, чисто партийное, и вас оно касаться не должно.
– Маринка тоже не коммунистка, а я хотя бы пионер.
– Как это не коммунистка? Она же была секретарем обкома комсомола, или ты о другой Чугуновой говоришь?
– О ней, о ней самой. Она была секретарем обкома комсомола как комсомолка, но сейчас она там не работает и из комсомола просто по возрасту вышла. А в партию ее не записали, так что она вообще беспартийная. А еще она одинокая вдова с тремя малыми детьми, а я – вполне себе холостой мужчина, причем бездетный, мне в Москву скататься проблемы не составит.
– То есть не коммунистка… а ты одинокий холостой бездетный пионер… и в курсе вопроса, говоришь? Тогда давай, сам приезжай, но учти: спрашивать с тебя будем как с пионера! – Сталин откровенно заржал в трубку, – но не опаздывай, а то…
– Я помню: в угол на горох. Не опоздаю, и не надейтесь. И если вы сами на заседание этой комиссии зайдете, то увидите самый настоящий антисоветский заговор своими глазами. Только вы никому пока не говорите, что вместо Маринки я приеду, чтобы заговорщики попрятаться не успели, хорошо?
– Ну ты просто редкостный нахал! – прокомментировал мой разговор Сергей Яковлевич, когда я повесил трубку. – Я даже не знаю, что я с тобой сделаю, когда получу выговор за то, что я тебя с таким пустяком к телефону вообще запустил!
