На родине Феликса Нуссбаума, в Оснабрюке, для его работ построен специальный музей, в который водят школьников, куда приезжают люди со всего света. Действует общество друзей творчества художника. О нем написаны и прекрасно изданы толстые искусствоведческие и биографические книги. В театре идет посвященная ему пьеса.
На этой картине, законченной Феликсом Нуссбаумом в июле 1943-го года (жить художнику осталось год и месяц), изображены только два живых существа – шарманщик и муха, сидящая на правой стороне шарманки (ил. 51).
Сквозь красноватую каменную мостовую прорываются в пространство картины два скелета. Один, в правой части картины, изнемог от прорыва сквозь тяжелые камни, его ноги и таз обрели однако странную самостоятельность, отделились от верхней половины и решили погулять по пустынной улице, другой, слева, потерял череп с полным набором здоровых зубов, он тянет в сторону шарманщика свою костлявую руку.
Скелеты эти – вовсе не демоны Смерти, это воскресающие мертвые, жертвы…
Шарманщик стоит или сидит со своим музыкальным инструментом на середине улицы, уходящей за его спиной в бесконечность. Точки схода перспективы-судьбы – в его черепе. Кошмарная улица (в которой узнаются черты улица Архимеда в Брюсселе) – мертва.
Окна домов – без стекол, на стене справа – следы крови (как они попали туда – на второй и третий этаж?), из некоторых окон торчат самодельные черные флаги – знаки траура, погибели, черной Смерти. Флаги эти висят уже давно – от них остались лишь обрывки, это черные тряпки, рванина. Их полоскание на ветру – единственные звуки, доносящиеся из чрева этой картины-ужаса. Не флаги – черные паруса смерти.
На страшной улице веет ветер – он несет белые клочки газеты, приносящей несчастному Феликсу Нуссбауму в его мансарду страшные известия о злодеяниях сошедшего с ума мира.
В здании справа из окна торчит столб с обрывком укрепленной на нем колючей проволоки, второй столб валяется на мостовой. Вот оно что! Это не просто мертвая улица, это – бывшее гетто или лагерь. И не бубонная чума свирепствовала в этом городе, а коричневая… Камни мостовой покраснели от крови.
Небритый шарманщик, внешне схожий с художником, опирается на свою грубо сделанную шарманку – у этой штуковины отсутствует ручка, которую следует крутить, вместо органных трубок человеческие кости (еще одна милая фантазия зигфридов) – но не касается ее, шарманку покрывает небрежно на нее наброшенное зеленоватое пальто. Шарманщик снял его не потому, что на улице жарко или тепло, а потому что там никак. Погода, температура – все это осталось в прошлом. Настоящее ускользающе мало, а будущего нет.
Мертвая улица манифестирует внутренний мир обреченного художника, последнее его пристанище. Пристанище, которое он со странным предсмертным упрямством воссоздавал на всех картинах последних лет.
Она – декорация его отчаянья, кулиса его Страшного суда. Символ его экзистенциального одиночества.
Перед лицом смерти – каждый одинок, не только запуганный до смерти нелюдями-фашистами еврей. Замолкла шарманка, музыка жизни. Цивилизация надломилась как дорическая колонна. Люди – в который уже раз – разделились на жертв и палачей. И выживут только палачи и предатели. Тошно!
Солнце не светит в метафизических мирах. Только холодный свет небытия заливает улицу. В небе нет ни птиц, ни ангелов, его закрывает серый шатер сатаны, в высоте реют несколько маленьких белых облачков – эти клочки небесной ваты, испарения последних мыслей.
По улице души не бегут прохожие, не едут автомобили, в домах не живут люди. Только небритый фантом – я – торчит там со своей дьявольской шарманкой… Для него и улица, и город, и мир – это лагерь смерти.
Шарманщик стоит в центре картины, в центре улицы, в центре своего мучительного мира.
Его руки и лицо превратились в очертания, в контуры, он лишился плоти, лишился бытия. Ему не страшны вылезающие из тяжкого земляного нутра нашей планеты скелеты, он не боится палачей и больше не скорбит об их жертвах – и страх и скорбь присущи жизни, а он потерял жизнь и надежду.
Он не смотрит на зрителя, не обвиняет, не жалуется. Косность материи не спасает его от тупиков идеализма. Мир не завлекает его своими певучестями, не соблазняет соблазнами.
Он понимает животом и костями, что не только для палачей-нацистов, но и для природы и для всего мира – его жизнь, его тело, его упования – не больше чем жизнь, тело и упования навозной мухи.
И это больше не печалит его.
Для него уже началось то щемящее, что ждет каждого из нас.
Его не оглушает равнодушие, не пугает забвение, не отвращает больше пресная влага нежизни…
1904
11 декабря: Феликс Нуссбаум родился в небольшом уютном западно-немецком городе Оснабрюк в состоятельной либеральной еврейской семье.
