— Много вы все понимаете в искусстве, — пьяно икнул уязвлённый поэт и сразу же начал читать новый шедевр:
Выпиваем с друзьями за раз.
Ты мой друг, не молчи, а погромче кричи,
Каждый третий вокруг — пидорас.
Турки, негры, малайцы, даже злые китайцы,
В мире много различнейших рас.
Но беда приключилась, как же так вдруг случилось,
Каждый третий вокруг — пидорас.
Ветер мчит вокруг света, тяжела жизнь поэта,
Водка, бабы и драный матрас.
Погружаюсь как в тину, пью, блюю как скотина,
Даже хрен мой встаёт через раз.
Но зато, милый друг, всем известно вокруг,
Что алкаш я, а не пидорас.
— Не слышу оваций, — пьяно уставился он на девушек.
— Опять тебя Мишаня, на какое-то дерьмо потянуло. Одна пошлятина на уме, — недовольно скривилась Валерия. — Поэт из тебя, как из говна пуля.
— Сама ты, сучка, — пьяно рыгнул Миша. — Все великие поэты такое писали. Вот, например, Серёжа Есенин, — и закатив глаза, он продекламировал:
'Я иду по росе, Я в ней ноги мочу,
Я такой же, как все — Я сношаться хочу.
Не ходи по росе — Ноги в ней не мочи,
Заходи за кусты и спокойно дрочи' ©
— Ну, у Есенина и другие стихи были. А это так. Шутка гения, — возразила Даша.
— Да что бы ты понимала, — фыркнул Миша. — Сами то вы двух строк связать не можете.
— Да уж такие стишки у нас на улицах каждый малолетний пацан сочинить может, — фыркнула Даша.
— Да?! — возмутился Миша. — Ну, сочини тогда хоть пару строк. А мы послушаем.
— Легко, — откликнулась Даша. И с места, в карьер, продекламировала:
'Уронили Мишку на пол,
Оторвали Мишке лапу,
Чтоб он девушек не лапал.
С корнем вырвали язык,
Наступили на кадык.
Откусили ему пальцы,
С ходу врезали по яйцам.
Потому что Мишка очень,
Сексуально озабочен.
Вот такой вот шалунишка,
Был. Да помер, этот Мишка' ©
За столом воцарилось тяжёлое молчание, а потом послышались тихие всхлипывания. Все с удивлением заметили, что Миша горько плачет и по его толстым щекам скатываются крупные слезинки.
— Ты чего, Мишаня? — удивился Арнольд.
— Мишку жалко, — пробормотал Миша. — И себя. Я толстый. Меня девушки не любят.
— Миш. Ну ты же талантливый. Просто зачем ты всякую пошлятину пишешь. Есть ведь наверняка у тебя нормальные стихи. Вот и почитай их. — посоветовала Марина.
— Вы правда хотите услышать? — вдруг застеснялся Миша.
— Правда-правда, — подыграла подруге Даша.
Миша закрыл глаза и немного посидел, сосредотачиваясь. А потом выдал:
Памяти Владимира Высоцкого
Он не терпел, когда вот так — нытьё.
Когда лоснятся глянцем фотографий,
И выдают чужое, за своё.
Когда трусливо проклинают в спину,
И отрекаются от песен, что поют.
Когда казнят и мучают невинных,
Или, когда, любимых предают.
Ещё он не терпел, когда крестятся,
Те, кто предал распятого Христа.
Когда друзей опальных сторонятся,
И предают за хлебные места.
И бьют кнутом, по согнутой спине,
Или змеино выпускают жало.
Не мог, когда с усмешкой о войне,
При нём. И чтобы, сердце жало.
Ещё. Когда безвременно пути,
Кончаются могильными крестами.
Утрите слёзы. Он их нам бы не простил.
Он не одобрил бы. Но он уже не с нами.
После того как Миша закончил, за столом воцарилась мёртвая тишина.
— Ми-и-и-ш? Это правда ты написал? — недоверчиво поинтересовалась Валерия.
Миша сидел, скромно потупив взгляд.
— Да у тебя брат и вправду талант, — протянул Аркаша. — Как говорил товарищ Сталин: «Эта штука, пожалуй, покруче „Фауста“ Гёте будет».
— Мишаня, а почему ты, правда, свои хорошие стихи не читаешь? — поинтересовался Арнольд.
— Да кому это надо, в наше время, — махнул рукой Миша. — Девчонки, как на дебила смотрят. Ботаник. Шизик. Им подавай вон мордоворота, как Пётр или такого красавчика, как ты. А мне что остаётся? Только хохмить, на грани фола. Типа:
Размахивал куём.
Мы славно поработали,
И славно отдохнём.
Девчонки фыркнули от смеха.
— Да нет, Мишка. Ты не прав. Надо просто чередовать хохмы с серьёзными, классными вещами. Будь проще и к тебе потянутся, — посоветовал Арнольд.
Все так увлекались происходящим за столом, что не заметили, как обстановка в зале ресторана накалилась и начались ожидаемые Петей неприятности.
Девушки, которые пришли с Дашей, пользовались большим вниманием. Местные сутенёры скрипели зубами от злости. К девушкам раз за разом подкатывали гонцы от шумных компаний, кавказцев, торгашей и каких-то приблатнённых фраеров. Но они всем отказывали. У них была другая система работы. Им нужны были солидные одинокие мужчины, способные оплатить ночь по самой высшей таксе. В результате всякая шваль была вынуждена идти по привычному пути и заказывать девиц у местных сутенёров.
Но постепенно находились знающие люди, которым нужны были именно такие спутницы. Красивые, скромные и не склонные привлекать внимание к кавалерам, пользующихся их услугами. Как говаривал товарищ Бендер, раз в стране ходят денежные знаки, то должны быть люди, у которых их много. Оба кавалера, которые увели подопечных Даши, были одного типа, пожилые хорошо одетые живчики лет за пятьдесят и по странному совпадению, оба евреи. Что характеризовало эту любвеобильную нацию с самой лучшей стороны.
