Щебечущая машина полностью

Однако «постмодернизм» оказывается неуловимым, увертливым оппонентом. Складывается впечатление, будто никто не знает, что это такое. Какутани, например, без малейшей иронии цитирует самодовольные слова американского альт-райта Майка Черновича, сказанные им в интервью New Yorker. «Послушайте, – объяснил Чернович, – я познакомился в университете с теориями постмодернистов. Если все – нарратив, то нам нужны альтернативы на замену господствующего нарратива. А по мне и не скажешь, что я читал Лакана, верно?» Может быть, в университете Чернович и читал немного Лакана, но вероятность того, что он что-то понял, такая же, как вероятность того, что «Поминки по Финнегану» на самом деле написал Трамп. Лакан, клинический психоаналитик, фрейдист, был классическим модернистом до мозга костей и никогда не придерживался мнения, что «все – нарратив». В таком контексте «постмодернист» предстает в виде «высокомерного французского интеллектуала». И все же Какутани приводит невежество Черновича в качестве примера того, как «правые популисты присваивают аргументацию постмодернизма».

Отрицание «объективной реальности» – мнимое ядро этого присвоения. Если верить краткому экскурсу в постмодерн, предложенному Какутани и ее единомышленниками, в этой скандальной подмене реальности виноваты Фуко и Деррида. Для британского журналиста Мэтью Д’Анкона они были типичными представителями постмодернистской интеллигенции, которая относились ко «всему», как к «социальному конструкту», порождая тем самым крайний релятивизм. По мнению философа Ли Макинтайр, Деррида толковал «все» как текст. Для Какутани посягательство на реальность независимо от человеческого восприятия влечет за собой коварные последствия в виде уничтожения «рациональных и автономных существ» и приводит к омерзительному выводу, что «каждый из нас, сознает он это или нет, сформирован конкретной эпохой и культурой». Такой аргумент заинтересовал бы тех, для кого Фуко и Деррида были всего лишь скучными обязательными к прочтению текстами в университете. Среди всеобщего нытья по поводу излишней мудрености их прозы, приятно обнаружить, что, по мнению некоторых, все сводится к утверждению, что «все есть, например, нарратив или социальный конструкт, или еще что-то».

И все же при более детальном рассмотрении аргумент этот рассыпается на части. Ни Фуко, ни Деррида ничего особенно не говорили о социальном конструкционизме или статусе объективной реальности, да даже о постмодернизме у них нет ни слова. Идея о том, что люди сформированы «конкретной эпохой и культурой» – это Просвещение, материалистическая гипотеза. На самом деле, это еще и просто здравый смысл. Следуя этой логике, идею «конструкта», как утверждает Ян Хакинг, можно проследить и у Иммануила Канта. Когда мы говорим «сконструировано обществом», то имеем в виду, что это не ниспослано нам Богом, а построено людьми – еще одна идея Просвещения. Частое использование этого термина сегодня для обозначения того, как мы частично «конструируем» объекты в мире, называя их и говоря о них, обязано структурной лингвистике Фердинанда де Соссюра, который был примерно таким же постмодернистом, как граммофон. Вера в «объективную реальность» независимо от человеческого восприятия – даже не столько просвещение, сколько Предпросвещение, идеи которого прослеживаются как у Блаженного Августина, так и у Канта. Скептическое отношение к реальности независимо от восприятия – это на самом деле скептицизм относительно существования ненаблюдаемых сущностей, что в другом контексте называется атеизмом. Атеистическая критика религиозной веры часто сводится к заявлению, что теория недоопределена данными, поэтому с таким же успехом можно верить в летающего макаронного монстра. Кроме того, вся эта путаница с Просвещением и «постмодернизмом» вызвана еще и ошибочной категоризацией: эти авторы пытаются жонглировать совершенно разными понятиями – языком, объективной реальностью и правдой – так, будто бы они эквивалентны.