Хотя теории заговора – это, как правило, результат потери власти, сегодня причиной их появления становятся более радикальные по своей сути кризисы. Теории заговора – это болезнь, опухоль слабеющего влияния. Когда разваливаются давно доминирующие идеологии, когда социальные взаимодействия оказываются под контролем дезориентирующей войны всех против всех, естественной реакцией на происходящие становится паранойя. И расцвет социальных платформ придает этому феномену новые черты. В созданной ими машине героем признается антисоциальный неудачник, одинокий хакер, тролль, спаммер. Они построили режим конкурентного индивидуализма, в котором непонимание и паранойя стали обыденностью. В этом смысле использование платформ для формирования онлайн-сообществ, возбуждаемых дилетантскими расследованиями – это попытка возродить смысл.
Все это было очевидно уже в первых сообществах, требующих правды об 11 сентября. Самым главным доводом, который приводили в своих неожиданных бестселлерах Дэвид Рэй Гриффин и Нафиз Моссадек Ахмед, как и множество провокационных вебсайтов, заключался в том, что в официальных версиях – сплошная бессмыслица. Эти авторы, словно одержимые, выискивали в каждой новости, посвященной трагическим событиям, противоречия, ошибки, несуразности. Естественно, в новостях всегда есть какие-то расхождения, не говоря уже об официальных редакциях. И часто сообщества активистов «Движения за правду об 11 сентября» пытались провести какой-то критический анализ, который в принципе был невозможен. Но они находили дыры там, где их не было, и тенденциозно их интерпретировали. Они были уверены, что где-то там есть скрытые, запретные знания, докопаться до которых способны только гражданские журналисты. Все эти движения за «Правду» объединяло одно общее убеждение в том, что «они» от нас что-то скрывают. Конкретные теории – например, такие, что Пентагон подвергся ракетному удару – уже были вторичными спекуляциями на тему.
Некоторым из тех, кто находился тогда у власти, теперь кажется, что их критикуют, и они начинают съезжать в ту же логику. Это обычное явление. Проанализировав теории заговоров, Эмма Джейн и Крис Флеминг пришли к выводу, что разоблачители склонны разделять «эпистемологические взгляды и риторический арсенал» объектов своей критики. Показные противоречия становятся абсурдными, как если бы поведенческие экономисты Касс Санстейн и Адриан Вермель посоветовали Белому дому принять строгие меры против теорий заговоров, например, начать скрытую «когнитивную инфильтрацию» в онлайн-сообщества с тем, чтобы посеять сомнения и подорвать эти группы изнутри.
Вместо того, чтобы имитировать параноидальный стиль, смещенному центру следует копнуть глубже, потому что крах в том смысле, с которым они только что столкнулись, уходит корнями в далекое прошлое.
Нам уже осточертели все эти экспертные заключения, напоминает Майкл Гоув, неутомимый сторонник выхода Великобритании из ЕС. В каком-то смысле кризис знания – это хронический кризис политической власти: кризис доверия, следующий вслед за кредитным кризисом.
Сокращение числа газетных гигантов, связанных с правящими партиями и идеологиями, а также рост социальных сетей только усугубили кризис. Большую роль, конечно же, сыграли тенденции, которые присутствовали еще в традиционных СМИ, но теперь обострились. Сетования на «фейковые новости» говорят о том, что стоящая у руля политическая элита еще не подчинила себе новые медиа. Но проблема еще глубже, и, как это ни странно, миф об обществе «постправды» – лишь неуклюжая попытка диагностировать гниение.
В медицине, экономике, психологии и эволюционной биологии уже давно наблюдается «кризис воспроизводимости». Кризис этот заключается в том, что последующие испытания не могут воспроизвести результаты многих научных исследований. Журнал
По мнению историка идей Филипа Мировски, одна из главных причин этой проблемы заключается в том, что наука превращается в товар. Корпорации используют науку как сторонний двигатель для исследовательских целей, в результате чего полностью теряется контроль качества. За стенами академий возникает «параллельная вселенная мозговых центров и подпольных “экспертов”», тогда как внутри государство приказывает проводить исследования с максимальным учетом требований политики, но при этом все более безучастно относится к регулированию качества. Корпорации, особенно техмагнаты, мало заинтересованы в исследованиях, которые не дают быстрой отдачи в виде монетизируемых инноваций и гаджетов.
