Прежде всего, цифровая революция размывает социальные различия между читателем и писателем. Щебечущая машина соблазняет тем, что наделяет письмо дополнительными преимуществами. История грамотности – это также история репрессий и изоляции. Например, женщин в литературе, которые горят «как маяки» в литературе мужчин, как сказала Вирджиния Вулф в эссе «Своя комната», в то время как в жизни женщин «запирали, били и таскали за волосы»[46]. Рабов, которым запрещалось писать и которые втайне собирали средства, чтобы отправлять частные письма, или учились читать лишь для того, чтобы гореть в огне своей неволи. «Чем больше я читал, – писал в 1845 году Фредерик Дуглас, – тем больше росли во мне отвращение и ненависть к моим поработителям».
В феминистском рассказе Шарлотты Перкинс Гилман 1892 года «Желтые обои» мужчины отчаянно пытаются контролировать письмо. Главную героиню убеждают в том, что она больна от того, что пишет. Письмо разлагает ее мозг. Все эти болезненные фантазии. Это так не по-матерински. Это не подобает жене. Письмо – причина ее истерических припадков. На самом деле история рассказывает нам, что письмо для нее и болезнь, и единственная надежда на излечение. Это возвращение вытесненного. «То, что субъект не может сказать, – восклицает Лакан, – он буквально выкрикивает всем своим существом»[47]. Все, что она пишет, преисполнено смысла. Есть вещи, которые писательница сказать не может. И они выливаются из нее.
Поскольку мужчины, присутствующие в ее жизни, напуганные ее сексуальностью и возможным насилием, ее не слышат, главной героине Гилман приходится писать. Она нервно пишет и пишет, а когда писать ей не дают, ее одолевают скука, отчаяние и тревожные видения. Письмо и его отсутствие имеют деспотическую власть над ее жизнью, не меньшую, чем патриархи.
Мы вдруг стали писать больше, чем когда-либо. Наша «писательская» болезнь, письменный недуг отчасти показывает, как долго томилось в нас это страстное желание, пока цифровой переворот не произвел новую революцию во всеобщей грамотности. Умение писать от руки было привилегией избранных до тех пор, пока в конце XIX века не случился первый прорыв к всеобщей грамотности. Везде, где преподавали чистописание, его привязывали к социальному классу, полу и профессии: торговцы, юристы, женщины и мужчины высшего сословия учились писать в разных стилях. По внешнему виду, форме букв и расстоянию между ними читатель моментально понимал социальную значимость написанного. Даже в печатном слове возникла ассоциация буквенных форм с социальным статусом, и даже сегодня «популярные» газеты и листовки используют свои, отличные друг от друга шрифты. Письмо всегда отягощалось иерархиями значения и значимости.
Новая всеобщая грамотность отличается от своей предшественницы XIX века тем, что письмо стало повсеместным, а шрифты, предлагаемые компьютером, смартфоном, Щебечущей машиной, усредненными. Характерным показателем грамотности до появления интернета было чтение, теперь – письмо. На фоне падения доверия к старым СМИ, чьи коммерческие стратегии и политические пристрастия все больше и больше отдаляют их от приоритетов читателей, те, кто раньше был аудиторией, превратились в производителей. Мы продолжаем читать, но уже по-другому. Теперь мы читаем не в образовательных целях, а чтобы быть продуктивными: просматриваем и отсеиваем информацию из потока сообщений и уведомлений. И пока мы этим занимаемся, мы, так сказать, за своей же спиной заполняем цифровой протокол. Практика компьютеризированного рабочего места перетекает в практику Щебечущей машины.
Таким образом, наши проблемы не похожи на проблемы XIX века, когда распространение письма зачастую имело оттенок социального бунта, потому что женщины, рабы и рабочие писали против воли и желания своих хозяев и начальства. И хотя до сих пор существуют режимы, институты и люди, которые хотят нас заткнуть, власть пока все же старается заставить нас говорить, пытаясь вытянуть из нас признания, показания и крики души. Если бы героиня Гилман жила в наше время, она бы столкнулась не с самоуверенным авторитетом докторов и мужей, а оказалась бы в окружении толпы жаждущих онлайн-патриархов, гендерных троллей, не столь уверенных в себе, но столь же напуганных тем, что она может рассказать. А еще она столкнулась бы с даже более анонимной, полуоккультной силой, которая бы извлекала ее письмо – с Щебечущей машиной.
