Старик упорно карабкался вверх. Генка догнал его в два прыжка. То ли от немощи, то ли от страха нафталин упал. Генка вырвал сумку и вмазал ему кулаком в лицо. Старик замахал руками, но не удержал равновесия и свалился со скалы. Когда Андрей подошел к нему, он уже обмяк. От него шла вонь.
Стручок пополз к морю, чтобы промыть глаза. Генка подбежал к нему и пинками отогнал от воды. Андрей вернулся к бугаю и, хотя тот лежал без движения, на всякий случай еще раз пнул его в промежность.
Мишка с белым лицом, жалко улыбаясь, держался за правый бок. Его трясло. Андрей подбежал к нему.
– Мишаня, он тебя порезал?
Мишка оторвал руку от живота. Из раны выступало что-то желтое.
Андрей крикнул Генке:
– Давай сюда!
Генка подбежал. Они подхватили Мишку, закинули его руки себе на плечи и почти бегом потащили к пляжу. Метров через сто решили передохнуть и опустили Мишку на песок.
– Он не дышит, – сказал Генка.
– С чего ты взял? – спросил Андрей.
– Посмотри, какие у него глаза, – с ужасом произнес Генка.
Точно. Глаза были необычные, невидящие. И челюсть у Мишки чуть отпала.
– Мишаня! – на всякий случай потормошил его Андрей.
– Слушай, он умер… – с удивлением и ужасом произнес Генка.
– Надо вызвать «скорую», – сказал Андрей.
– Надо сваливать, – сказал Генка.
– Я вызову «скорую», – повторил Андрей. Ему не хотелось верить, что Мишке уже ничто не поможет.
– Мы вызовем «скорую», но сейчас надо сваливать, – повторил Генка. – Или это повесят на нас.
С ближайшего телефона-автомата Андрей позвонил в «скорую». И потом они наблюдали за тем, что происходило, со стороны. Санитары уносили на носилках Мишку, укрытого белой простыней с головой. Подъехали милиционеры и пошли по следам крови до того места, где произошла кровавая разборка. Потом провели бугая и стручка. А санитары пронесли еще одни носилки – с телом Сысоича.
Пляж гудел.
– Паспорта! – спохватился Генка.
Они побежали к домику, где их держал Сысоич, убедились, что паспорта на месте, похватали свои вещи и бросились на автовокзал, чтобы сесть в автобус на Симферополь. Но у самого вокзала Андрей остановился.
– Стоп!
– Ты чего? – спросил Генка.
– Назад, – сказал Андрей. – Нельзя на вокзал. Там могут обыскать.
– Точно, – согласился Генка. – Нужно взять частника.
Андрей покачал головой.
– И на частнике нельзя.
– Тогда как?
– Никак. Отсидеться надо. Или где-то закопать это проклятое рыжье. Или выбросить.
– Не забудь показать, где выбросишь, – пошутил Генка.
– Мне ничего уже не надо, – упавшим голосом проронил Андрей.
Они пошли к морю. Генке пришла в голову неплохая идея – украсть шлюпку. Он открыл замок толстой проволокой, освободил от цепи весла. И они поплыли вдоль берега на восток.
– Провожу тебя и поплыву в Турцию, – сказал Генка, загребая веслами.
– Ага, прямо в лапы к пограничникам. И загремишь лет на десять. Счастливого пути! – отозвался с кормы Андрей.
Раньше он считал мечты Генки о побеге из страны пустыми бреднями. Но приятель стоял на своем. И эта глупость злила. Андрей сказал:
– Геныч, отец у тебя, как я понимаю, был шишкой? Только шишки получают журнал «Америка».
Генка нахмурился.
– Батя нормальный мужик. Просто хотел нормально, по-человечески жить. Но у нас же ненормальная страна, ты это понимаешь? Когда отец говорил мне это, я тоже не понимал.
– Где он? – спросил Андрей.
– Сидит.
– А мать?
– А мать вышла за другого.
– За что посадили-то? – спросил Андрей.
Генка объяснил, постепенно повышая голос:
– Понимаешь, батя в снабжении работал. Организовал подпольный цех. Говорят, первый в стране. Шили разный дефицит, в основном рубашки. Понимаешь, он ничего не украл. Он просто коммерсант, от бога. В Америке он стал бы миллионером. А в СССР он преступник и зэк. Почему я должен любить эту страну?
– Мне тоже многое не нравится, – поддержал его Андрей. – То нельзя, другое нельзя. И наоборот: ты и это должен делать, и это. С какой стати? Почему за меня кто-то решает?
Генка оживился.
– Плывем, Андрюха, в Турцию. А оттуда можно – куда хочешь.
Андрей подумал и сказал:
– Слушай, надо позвонить Димону: как там?
Генка скривился.
– Соскучился?
Андрей вздохнул.
– Соскучился. И вообще ни на что уже не способен. Надо прийти в себя. Мишаня все время перед глазами.
Они доплыли до Алушты. Пришло время поделить драгоценности. Андрей с мрачным видом подвинул Генке сумку.
– Дели сам.
– Андрюха, приди в себя, – спросил Генка. – Мы не можем так распрощаться.
– Тебе заграница, мне – хана, не ясно, что ли? – сказал Андрей. – Что я предъявлю Алмазу? Свою долю? Он мне скажет: а где остальное?
– Он, как Сысоич, спросит с тебя всю витрину, – сказал Генка.
– А я скажу ему, что это неправда. И он должен мне поверить. Если он видит цвет моей печени. Но если я скажу, что половину отдал тебе, мне хана. Мы не имеем права делить сами. Мы – только исполнители. А условия для нас создавали его люди. Значит, только Алмаз может решать, кому сколько.
– Но он может спросить за Сысоича, – заметил Генка. – Старик хотел удрать с рыжьем, убил Мишку. Мы должны были спокойно смотреть?
