— Просто очень. Мне не позавидуешь. Мать воспитала меня одна. Отец рано умер от саркомы. После института направили работать в Парадное, на мясокомбинат. Два года назад поженились с Раей. Ей было двадцать четыре, я значительно старше. Однако разница в возрасте никакой роли не играла. Жили неплохо. Родители Раи из потомственных дворян. Дед репрессирован. Отец полковник-интендант в отставке, мать врач, тоже на пенсии. В областном центре у них квартира. Это они: тесть и теща навезли нам старинной мебели, — кивнул Николай Афанасьевич на дверь в комнату. — И вот такая случилась страшная штука! Он невольно вздохнул, и глаза его как бы потухли.
Прошла минута, другая. Николай Афанасьевич положил безвольно свои большие руки на колени. И молчал. Распахнутые карие глаза смотрели в одну точку и постепенно оживали, даже яростно загорались. «Нет, он не побежден! — понял капитан Васькин. — И это хорошо! Он в нашем строю, союзник в борьбе». И Борис Николаевич тихо спросил:
— Что можете сказать о вашем участковом, Нечаеве?
— Подозревать его в чем-то гнусном не могу. Но он частенько пьян. И тут уж какой порядок!..
— Вы правы.
Борис Николаевич оглянулся на Коваленко. Тот добросовестно уткнулся в блокнот.
— Николай Афанасьевич, нетактичный вопрос: как вы в обгорелых останках узнали Раю?
— Это просто. Рая в детстве наступила на обломок косы. И крупный шрам как бы канавкой разделил ей пятку надвое. И как раз левая ее нога меньше всего обгорела. И на пятке, хоть и черный, сохранился этот давний шрам.
— Ясно! — кивнул Васькин. — И еще. В чем была Рая одета, возможно, на ней были какие-то драгоценности? Известно ли вам, как ее заманили?
Новожилов затих — весь в напряжении. На бледном холодном лбу его выступил пот. Веко на левом глазу задергалось.
— Как заманили? — переспросил он. Неподвижные его глаза смотрели на шоссейную дорогу. — Очень просто, пожалуй. Сказали, что я попросил срочно приехать. Или что-то в этом роде. Рая очень доверчива была. Она только пришла с молоком из магазина — и тут позвонили в дверь. С кем Рая говорила в коридоре — ни тесть, ни теща не видели. А одежда на ней обычная была… Мы не шиковали. Домашний, голубой с ромашками, халатик, босоножки. А драгоценности? Ну, колечко брачное она носила. Не гладкое с овалом, с уголком и насечкой. Лет пять-семь назад такие продавали, и они очень модными были. Колечко я брал в ЦУМе, в Москве. И серьги на ней были какие-то восточные — полумесяцем, вкрапление в них — голубой камень. Мать подарила их Рае, а ей самой они от бабушки достались. Короче, наследственные и, наверное, дорогие. Сейчас такие не продают, — он пожал плечами. — Я ни у кого таких не видел.
— Это уже деталь! — согласился Васькин. И оглянулся на Коваленко: — Не упусти!..
На этом разговор застопорился. Николай Афанасьевич смотрел опять в одну точку и молчал минуты две-три.
— У вас все? — наконец спросил он.
— Пока да.
— И не спросите, а ездил ли я после, как нашли тело или не ездил к ее старикам?
— Об этом мы знаем.
— И похороны закрытого гроба наблюдали?
— Да. Служба наша незаметная, но хлопот много.
И опять все трое помолчали.
Теплый вечер ложился на Парадное, и ранние сумерки казались голубыми. На пустыре за домом буйно цвели высокие стебли цикория, и небесные лепестки их прямо на глазах складывались в кисточки. Природа хитра на выдумки.
— И еще нескромная просьба, — глянул на хозяина квартиры капитан Васькин. — Заночевать у вас нам бы очень хотелось. По многим причинам. Чтоб нас меньше видели тут. Да и сами говорите, вдруг вам захочется к кому-то заглянуть. Нас ждут в Парадном не только вы, Николай Афанасьевич, но и те, кому мы нежелательны. Мы должны приехать завтра, но приехали сегодня. Короче, мы намеренно поспешили.
Новожилов удивил ответом:
— Мне это понятно. Неужели в нашем обществе мы разложились так глубоко, что ворье, бандиты знают каждый шаг работников угрозыска.
Капитан Васькин и Коваленко переглянулись.
— О противнике лучше думать, что он оснащен информацией и умен, как дьявол. Иначе промахнешься, — отозвался Борис Николаевич.
— Тоже верно, — согласился Новожилов. Ночевке гостей он обрадовался. Кто знаком с одиночеством — это поймет.
Утром больше часа прождали Нечаева. Напротив районной милиции был склад металлолома: брошенные останки тракторов, гусениц, разные стащенные в кучу отработавшие срок детали, скопившиеся, когда сельское хозяйство было богатым и доходным. Борис Николаевич, удивляясь своему спокойствию, отыскал на металлосвалке скамеечку и охотно сел.
Но молодой Виктор Коваленко, наоборот, то и дело посматривал на часы и возмущался:
— Ну и порядок у них, как в Монголии, — по службе он съездил туда в командировку, и с тех пор у него появилось это выражение. Оказалось, на востоке дисциплина была еще хуже, чем в России. Конечно, Борис Николаевич возражал: «Неужели где-то может быть хуже?!»
